— Твоей матери не пришлась по вкусу жизнь эльфийской дворянки, и она решила отстраниться от неё. У неё было на это полное право, но как глава семьи я не сочла, что она вправе увозить своих детей, не посоветовавшись с ними. — Леди Эрикиния махнула рукой в его сторону, словно могло быть хоть малейшее сомнение, о ком идёт речь. — Поэтому она согласилась, что её детям будет предоставлен выбор: хотят ли они изучить своё благородное наследие или продолжить жизнь как… ах… простолюдины.

У Астариона возникло чувство, что она собиралась использовать здесь другое слово, но из вежливости заменила его. Его мать стояла на мысках, как она это делала перед тем, как броситься в полёт в птичьем обличье.

— Я всегда собиралась тебе рассказать, — сказала она, не встречаясь с ним взглядом. — Я просто… ну, ты был так счастлив на винограднике, и я не хотела этого отнимать.

Счастлив? Она думала, он был счастлив? Астарион уставился на неё и вдруг осознал то, что рано или поздно осознают все дети: что их родители — всего лишь люди, а не боги, они не всезнающи и не умеют читать мысли. Ему было до смерти скучно, всё осточертело, он мечтал о городе и чуть ли не каждый день конфликтовал с отцом… а его мать даже не подозревала об этом.

Это дарило свободу. И это приводило в ужас. Он понятия не имел, как к этому относиться.

— Раз уж ты не выполнила свою часть уговора, нет причин и мне соблюдать свою, — заявила леди Эрикиния. — Но давайте спросим мальчика, согласны? — Она снова повернулась к нему. — Что ж, Астарион, у тебя есть выбор. Ты можешь развернуться и отправиться туда, откуда пришёл, или же можешь остаться здесь и узнать, что значит быть Анкунином. — Она улыбнулась своей мёртвой улыбкой. — Что ты можешь полюбить, а можешь и возненавидеть. Я ничего не обещаю.

Астарион посмотрел на мать. Она одними губами прошептала ему те же слова, что и вчера ночью на постоялом дворе: Скажи, что хочешь работать на винограднике, как твой отец.

Прабабушка промолчала, просто наблюдая за ним. Она была очень старой и немного пугающей, но она жила в поместье, подобного которому он никогда не видел, и даже её слуги носили шёлк.

Астарион облизал губы, чувствуя вкус шоколада, и стал искать лазейку.

— Если мне здесь не понравится, я смогу вернуться домой?

Его мать закрыла лицо руками. Улыбка леди Эрикинии расползлась в острозубый оскал.

— Разумеется, сможешь. Хотя я прошу тебя дать этому немного времени, чтобы сначала освоиться. Скажем, год?

— Тогда я хотел бы остаться.

Он бы извинился перед матерью, но она вскрикнула, её голос сорвался на соколиный клёкот, а затем она обратилась в птицу, бьющуюся крыльями о закрытые ставни окна.

Вендин отпер ставни, впуская в комнату поток света. Сокол вылетел в окно и исчез, оставив после себя лишь эхо.

***

Отродья собрались в покоях Касадора — месте наслаждений и ужаса, но по большей части ужаса. Астарион оглядел убранство: очередные дешёвые колонны из песчаника и крылатые солнечные диски, нарисованные ремесленниками, которые явно в глаза не видели ни крыльев, ни, возможно, даже солнца. Эти маховые перья нарисованы неправильно, — рассеянно подумал он. Он знал это лишь потому, что достаточно часто наблюдал за полётом матери и запомнил форму её крыльев, сам того не осознавая.

Хм. Он не вспоминал об этом долгие годы. Возможно, десятилетия. Прошло куда больше времени с тех пор, как он думал о её муже. Теперь при слове «отец» на ум приходил только один человек.

— Какая чудесная идея — бал-маскарад, — промурлыкал этот самый человек. — Я посетил в высшей степени захватывающий бал в прошлую десятидневку в доме Эоман, для… ну, неважно. — Он указал на шесть коробок, перевязанных лентами и стоящих на приставном столике. — Подарки для вас, дети мои.

Повисла секундная пауза, пока отродья взвешивали слово «подарки». Подарок в руках Касадора был опасной вещью. Это мог быть предмет невероятной красоты, ожерелье, выкованное из платины, или камзол, расшитый золотом. С таким же успехом это могла быть мёртвая крыса или перчатки из серебряной проволоки, выжигающие узоры на коже носителя.

Когда Касадор открыл первую коробку и явил свету маску из тиснёной кожи, отродья хранили молчание, но воздух в комнате дрогнул от шести выдохов — словно от неслышного вздоха облегчения.

Касадор поднял маску и покрутил её в руках. Это была морда белой лисы с длинной узкой пастью и металлически-золотыми отметинами вокруг глаз, завязывающаяся на чёрную ленту.

— Астарион, дитя моё, подойди сюда.

Астарион опустился на одно колено перед древним вампиром. Касадор надел маску ему на лицо и улыбнулся. Острые ногти скользнули в волосы Астариона, оставляя эротическое покалывание на коже головы. В былые времена Астариону нравилось, когда любовники играли с его волосами. Теперь же он отстранённо наблюдал за реакцией своего тела, откуда-то извне, и обрадовался, когда Касадор закончил завязывать ленту и позволил ему подняться.

— Как же она тебе идёт, дитя моё, — пробормотал вампир с полуприкрытыми глазами.