Медленно, дрожащими руками полурослик-бард сел и водрузил на голову шляпу. Шляпа была очень большой, очень фиолетовой и украшенной тремя видами перьев, включая фазаньи и павлиньи. Астарион смотрел на нее с завороженным ужасом. Она была настолько безвкусной, что каким-то непостижимым образом вышла за рамки пошлости и трансформировалась, а может и метастазировала, в искусство.

Полурослик встал. Казалось, бард не столько носил шляпу, сколько ею управлял. Полурослик и шляпа принялись шарить вокруг в поисках аккордеона.

И всё же иногда боги тебе улыбаются. Астарион подобрал пострадавший инструмент.

— Прошу, позвольте мне помочь, — сказал он. Полурослик вздрогнул от неожиданности, а затем выпрямился, собрав всё свое достоинство.

— Некоторые люди, — изрекло создание, — совершенно не ценят музыку.

— Трагично, но это правда. — Астарион протянул аккордеон. Инструмент издал жалобное хвАААх, когда музыкант забрал его. — Однако умоляю вас не судить о всех нас по этому невеже.

Шляпа сдвинулась назад, открывая маленькое, полное надежды лицо.

— А вы, случайно, не музыкант?

Двести лет назад Астарион выучил одну-единственную песню на лютне исключительно ради того, чтобы забраться в штаны к одному прекрасному юноше, а потом выбросил инструмент в окно во время их неизбежно бурного расставания.

— Увы, лишь ценитель. Я безмерно восхищаюсь теми, кто умеет играть, но сам подобным талантом обделен. — Он выдержал паузу, ровно настолько, чтобы надежда в сердце барда успела вспыхнуть и начать угасать. — Простите мне мою дерзость, но вы, случайно, не выступаете на закрытых приемах?

Глубокие карие глаза, которые вполне органично смотрелись бы на кокер-спаниеле, широко распахнулись.

— Ну разумеется, — сказал полурослик и отвесил короткий поклон. (Шляпа отвесила поклон куда более размашистый). — Лютик, магистр музыкальных искусств, к вашим услугам.

Астарион прижал руку к сердцу.

— Поистине, сама судьба свела нас этой ночью. Мой друг устраивает торжество до самого рассвета, и, боюсь, нашего музыканта свалила лихорадка, оставив нас в прискорбном дефиците музыкальных талантов. Знаю, просить об этом — уже слишком, вы выступали сегодня и наверняка истощены, но могу пообещать, что мы заплатим более чем щедро.

— В таком случае, почту за честь, — ответил Лютик, запихивая аккордеон под мышку под очередной сдавленный звук хвАААх. Его щенячьи глаза впились в лицо Астариона. — Эм… а вы знаете, что у вас глаза ярко-красные?

— Часть моего костюма для праздника. — Астарион принял позу, настолько театрально-зловещую, что бард рассмеялся. — Глаза — это фокус. А вот о краске для волос я уже жалею. Меня уверяли, что она легко смоется, но меня терзают смутные сомнения. — Он хлопнул себя по лбу. — Простите, я задерживаю вас разговорами вместо того, чтобы отвести во дворец.

— Во дворец? — переспросил Лютик. — Показывайте дорогу.

Астарион повернулся в сторону Дворца Зарра. Похоже, сегодняшняя охота не обернется провалом.

***

К полуночи Астарион пребывал в прекрасном расположении духа. За эту десятидневку он доставил два теплых тела — может, это и не ставило его в один ряд с Аурелией, но результат был вполне достойным. Он ясно дал понять, что не позволит прогибать себя под чужую волю — за исключением воли нынешнего повелителя вампиров, разумеется.

К тому же, теперь у него была восхитительно отвратительная шляпа.

Он подбросил фиолетовое бархатное чудовище в воздух и поймал. Сможет ли он убедить Петраса, что это последний писк моды? Он изучил веер из перьев. Вероятно, нет. Петрас, конечно, был не самым острым ножом в трупе, но всему есть предел.

Он как раз обдумывал, не приклеить ли её к голове Вайолет суверенным клеем, пока та спит, когда в дверь почтительно постучали. Только слуги стучали подобным образом. Касадор просто распахивал дверь пинком, а остальные отродья либо колотили в нее, как Аурелия, либо вообще не хотели его видеть, как Петрас. (Вайолет однажды попыталась взломать замок. Ее вопль, когда серебряная игла вонзилась ей в руку, стоил того часа, который он потратил, устанавливая эту проклятую штуковину пинцетом).

Астарион открыл дверь. Это действительно был слуга, один из многочисленных рабов Касадора. Он никогда не утруждал себя запоминанием их имен. Те, кому просто не повезло, — это одно дело, но те, кто сам мечтал стать отродьем, должны были бы сгорать от стыда; и тот факт, что они этого не делали, лишь усугублял ситуацию. Он мог презирать некоторых своих собратьев-отродий, но не питал к ним того леденящего презрения до мозга костей, которое испытывал к некоторым рабам.

— Лорд Касадор требует вашего присутствия за ужином, — произнес слуга, потупив взор.