А еще они были робкими. Он ненавидел это. Во времена его бытности магистратом его слуги никогда не были робкими. У него был камердинер, который угрожал выброситься из окна каждый раз, когда они расходились во мнениях, какой жилет ему надеть. Этот человек был абсолютным сокровищем. Астарион надеялся, что он нашел работу у кого-то, кто по достоинству оценил его гений. Шляпа барда заставила бы камердинера сброситься с самой высокой башни в городе. Астарион бросил ее на кровать, поправил манжеты и отправился на ужин.

К его глубокому облегчению, слуга привел его в обеденный зал. Ужины наедине с Касадором никогда не заканчивались ничем хорошим. Главный зал тоже переделали под имитацию песчаника. Губа Астариона слегка презрительно скривилась. Когда он впервые увидел этот зал, будучи настолько новообращенным, что под ногтями все еще оставалась могильная грязь, тот был задрапирован черным бархатом и освещен высокими жаровнями в форме бараньих голов. Это куда больше отвечало его вкусам.

Еще больше его вкусам отвечали обнаженные гуляки за столом, пьяные и смеющиеся; большинство из них были на три четверти пути к оргии, а некоторые уже в самом процессе. Астарион замер в дверях, раздувая ноздри, когда понял, что за ароматом вина и секса чувствует нечто иное, нечто восхитительное, нечто живое… Касадор дал ему выпить крови, когда он выбрался из могилы, но тогда он был наполовину безумен от голода и ужаса и не смог в полной мере этого оценить. Но теперь, отмытый и обласканный, он чуял запах крови, и она пахла экстазом.

— Иди, — прошептал Касадор ему на ухо. — Иди, мое возлюбленное дитя. Вот что теперь тебя ждет.

Астарион никогда не страдал от излишней скромности. Он сорвал с себя одежду и двинулся к ним — наполовину хищник, наполовину проситель, с затвердевшим членом и полным слюны ртом. Гуляки поприветствовали его. Перепачканные вином пальцы гладили его кожу, в руку всунули кубок. Он отпил — это было потрясающее вино, ничем не уступавшее лучшему, что он когда-либо пробовал, но внутри него все еще пылала жажда и тоска, не имевшие с вином ничего общего.

К нему прижались тела. Он пролил вино, и человеческая женщина слизала его с шеи Астариона. Чтобы сделать это, она повернула голову, и когда он увидел ее горло, его охватило нечто более странное и темное, чем похоть. Одной рукой он схватил ее за подбородок, другой за плечо, почувствовал, как во рту затвердели и заострились новые клыки, и впился в плоть.

Она не закричала. На самом деле она застонала в экстазе, хотя Астарион едва слышал это за собственными стонами. Ее кровь пронзила его, словно удар молнии, словно оргазм, и он пил ее глоток за глотком, пока она не обмякла в его руках. Толпа взревела от восторга. Он даже не понял, что кончил, пока не почувствовал на бедрах липкость, которая не была кровью. В его руке снова оказался бокал вина, о котором он не просил. На этот раз он смаковал его, вкус вина был контрапунктом к густой металлической насыщенности крови.

Женщина-тифлинг, которую он впоследствии узнает как Аурелию, пересекла его поле зрения, схватила одного из гуляк и потащила за собой. Ее лицо было холодным и отстраненным, глаза — как драгоценные топазы. Она его осуждала? Пусть. Астариону было совершенно плевать. Мужчина, которого она выбрала, извивался, прижимаясь к ней и выгибая спину. Она удержала его на расстоянии вытянутой руки, а затем вонзила клыки в его обнаженную шею. Хруст хрящей Астарион услышал на другом конце комнаты. Пекло, подумал он, мы что, убиваем их? Если так, то, казалось, гуляки отчаянно этого желали.

Прежде чем он успел развить эту мысль, к нему уже прижимался мужчина, гибкий, как угорь, и покрывал его поцелуями. Его рот имел вкус вина, а пульс бешено колотился под кончиками пальцев Астариона. Его язык скользнул по остриям клыков Астариона, а затем нажал так сильно, что пошла кровь, и вкус взорвался — густой и горячий, непохожий ни на один поцелуй, который Астарион когда-либо знал, ни на что, о чем он мог бы даже мечтать.

Он полностью отдался наслаждению. Он запивал вино кровью, а кровь вином. Гуляки подставляли ему горла и сокровенные места своих тел. Астарион никогда не чувствовал себя таким живым, таким наполненным, таким могущественным. Он был богом секса и тьмы. Бараньи головы на жаровнях молчаливо взирали сверху вниз, а золотое и оранжевое пламя скользило по его любовникам, его почитателям, его жертвам.

А затем Касадор щелкнул пальцами и развеял иллюзию. Визг удовольствия его последнего партнера превратился в настоящий поросячий визг, высокий и пронзительный, и Астарион открыл глаза лишь для того, чтобы обнаружить, что вцепился зубами в горло свиньи и яростно сношает скатерть.

Он в ужасе отшатнулся. Вся комната была усеяна обескровленными тушами молодых свиней, скатерть залита их кровью. Те, что еще оставались в живых, лежали медленно копошащейся кучей; их глаза остекленели от магической покорности. Возможно, они даже верили, что были людьми. Он резко вскинул голову и встретился взглядом с Аурелией. У ее ног лежал мертвый боров, а в ее холодных рубиновых глазах блеснул едва уловимый намек на сочувствие.