Астарион подавил дрожь. Он помнил это чрезвычайно ярко. Йоусен был новообращенным, и Касадор все еще наслаждался, заставляя его мучить своих собратьев. Йоусен без конца шептал: «Прости, мне так жаль», пока с помощью доски и кувалды планомерно превращал все кости в ногах Астариона в пыль, а Касадор тем временем читал какой-то легкий роман и время от времени давал советы. Астарион прекрасно понимал, что у Йоусена не было выбора, но его извинения раздражали — по крайней мере до тех пор, пока Астарион не потерял сознание.

Его травмы оказались серьезным испытанием даже для исцеляющих способностей вампирского отродья. Когда осколки костей срастались и пытались занять свое законное место, они превращались в крошечные острозубые ножи, разрезающие нервы и едва зажившую плоть. Астарион провел два дня в рваном бреду, а когда пришел в себя, обнаружил, что находится в покоях фаворита. Касадор обтирал его кожу прохладной водой, гладил по волосам и приговаривал: «Мой мальчик, мой бедный, прекрасный мальчик», поднося к его губам чаши с теплой коровьей кровью. Энтузиазм от игры в целителя иссяк всего за пару дней, но коровья кровь сделала свое дело, и когда повелителю вампиров наскучила эта забава, Астарион смог выйти из комнаты на собственных, заново сросшихся ногах.

— Разумеется, помню, — ответил он Далирии. — Это вылечило мое плоскостопие.

— И что, остались шрамы?

— Нет, конечно. — Единственными шрамами на теле Астариона были следы от укусов Касадора да едва заметная отметина на левой щеке с тех времен, когда он в пятнадцать лет упал с лошади. — Теперь ничто не оставляет шрамов.

— Именно. Иногда я задаюсь вопросом, не относится ли это и к нашему разуму. — Она сделала широкий жест, охватывающий стены лаборатории и, как следствие, весь Дворец Зарра. — Мы терпим муки год за годом и становимся… возможно, странными… но наш разум не ломается.

— Жаль, — произнес Астарион. — А я-то надеялся приберечь безумие как запасной вариант.

Глаза Далирии встретились с его взглядом, холодные и багровые.

— Раз уж ты не сошел с ума в том склепе, не думаю, что тебе это грозит.

Астарион не дрогнул. Он настолько нарочито не дрогнул, что, подозревал он, Далирия прочитала это так же ясно, как если бы он вздрогнул всем телом. Склеп был самым худшим, что с ним когда-либо случалось — хуже боли, хуже психологических игр Касадора. Его разум действительно сломался там, во тьме, пока он день за днем скребся в дверь ногтями, которые трескались и ломались, оставляя кровавые полосы на камне. Пока он гадал, останется ли там навсегда, гадал, сколько времени потребуется, чтобы умереть от голода, пока голод в конце концов не превзошел даже животный ужас, и от него не осталось ничего, кроме изголодавшейся кожи да костей.

Он бы не сказал, что этот опыт не оставил на нем шрамов. Но Далирия была не так уж неправа. Как только дверь наконец открылась, и он вывалился на колени в прохладный ночной воздух, как только этот чудовищный голод был утолен, его разум начал срастаться заново. Он начал отпускать сардоничные шуточки еще до того, как зажили его пальцы.

Это было больше ста лет назад. Интересно, от кого она об этом услышала?

— Ах, склеп, — протянул он. — Довольно спокойное местечко. Я хотя бы наконец-то выспался.

Далирия, видевшая, как он «не дрогнул», промолчала. Мгновение спустя Астарион снова склонил голову над шитьем, а его сестра-отродье вернулась к перетиранию жуков для своего хозяина.

***

Закончив штопать камзол и оставшись вполне довольным результатом, он снова надел его и пару раз размял плечи. Под рукой не оказалось ниток нужного цвета, чтобы идеально попасть в тон вышивке, но оттенок был достаточно близким, чтобы никто ничего не заметил, если только не уткнется носом прямо ему в бедро. Чего, учитывая специфику его жизни — или, в данном случае, смерти, — он не мог полностью исключать, но, по крайней мере, это было бы необычно.

Он выскользнул из лаборатории и направился к главному залу. Полночь еще не пробила; и хотя отродья обязаны были являться туда на потеху хозяину, всегда оставался крошечный шанс, что Касадор пораньше удалился в свою спальню. В противном случае старик мог быть занят истязанием кого-нибудь другого, и тогда Астарион смог бы незаметно проскользнуть в зал и занять место в одной из многочисленных ниш. Если нацепить на лицо правильное выражение подобострастного интереса, взгляд Касадора иногда мог просто скользнуть мимо.

Если бы Астариону повезло, Касадор бы его вообще не заметил.

Но удача отвернулась от него. Удача всегда от него отворачивалась. Он уже начинал думать, что чем-то умудрился оскорбить богиню Тимору. Касадор обнаружился в коридоре, ведущем в главный зал, с отвлеченным выражением на лице и в поистине роскошной паре сапог. Астарион мысленно взвесил варианты. Комплимент мог смягчить настроение повелителя вампиров, а мог и просто привлечь ненужное внимание. Хотя даже рискнуть вниманием имело смысл: если старику пораньше наскучит мучить Астариона, остаток вечера он посвятит кому-нибудь другому. По-настоящему изобретательным Касадор редко становился до того, как перевалит за полночь.

— У вас превосходные сапоги, отец, — произнес Астарион, позволив искреннему восхищению прозвучать в голосе. Касадор поднял взгляд и улыбнулся.