— Это шелк, мой юный друг. Его привозят с Юга.

— Благодарю, что просветили меня, — серьезно произнес Астарион, чем рассмешил бюргера.

Потом это заметила его мать и велела не докучать господину, но Астарион даже не стал протестовать, потому что его разум и кончики пальцев были переполнены воспоминаниями о шелке, шелке, шелке.

На следующий день они вернулись на виноградник, но с того самого момента единственной жизненной целью Астариона стало вырваться к чертовой матери из Серебряных Пределов, убраться как можно дальше от природы и отправиться на юг, в город, полный разноцветного шелка.

***

Дворец Зарра был, как всегда, темным и мрачным местом. Отсутствие света не было помехой для вампирского отродья, но изрядно усложняло починку одежды. Когда всё вокруг выцветало до оттенков серого, Астарион никогда не мог быть до конца уверен, что случайно не зашивает прореху на белой рубашке ярко-розовой нитью.

Единственной по-настоящему хорошо освещенной комнатой была лаборатория Далирии, где она смешивала реагенты и компоненты заклинаний для повелителя вампиров. У волшебников были ученики, чтобы растирать в порошок пиявок и прочую дрянь; у Касадора была Далирия. Она была «свежим» отродьем — прошло едва ли три десятилетия с момента ее смерти, — но она редко выходила на охоту.

И слава богам. Ее характер совершенно не создан для соблазнения. В смертной жизни Далирия была врачом, но Астарион подозревал, что она принадлежала к той категории лекарей, которые насильно вливают микстуру в глотку пациента, а затем ставят его перед фактом, что ему стало лучше. Тем не менее, она ему даже нравилась, по крайней мере, в сравнении с остальными отродьями. Она была проницательной, умной и начисто лишенной сентиментальности. Разговаривать с некоторыми другими отродьями было все равно что общаться с ожившим мешком страданий. Йоусена обратили меньше века назад — ради Мистры, считай, буквально вчера! — и если ты хотя бы просто проходил мимо него в коридоре, то мог буквально физически ощутить, как от него, словно туман, исходит вселенская скорбь.

Далирия не выглядела несчастной. Разумеется, она не выглядела и счастливой, но кто здесь был счастлив? Пару раз, обычно когда Касадор творил какую-нибудь вопиющую мерзость, Астарион ловил ее взгляд и видел, как спокойствие дает трещину, обнажая ядро ярости, подобное расплавленному железу. Он уважал это, даже зная, что так будет не всегда. Еще несколько десятилетий, еще век, и эта ярость окажется погребена так глубоко под слоем ужаса, что ее будет почти невозможно отыскать.

Но, по крайней мере, она не жаловалась, когда он заявлялся в ее рабочую комнату, чтобы зашить одежду нитками правильного цвета.

Когда он вошел, она растирала в ступке панцири зеленых жуков. Астарион пошевелил пальцами, просунув их сквозь дыру в рубашке в том месте, где кинжал разминулся с его телом.

— Я так понимаю, сегодняшняя добыча не пожелала уходить тихо? — спросила она.

— Сегодняшняя добыча решила, что наличие большого ножа делает ее опасной.

— Тем хуже для него. — Далирия вернулась к своим жукам.

Астарион устроился на табурете в углу и принялся штопать дыру мелкими, ровными стежками.

— Во дворце сегодня ничего нового?

Далирия пожала плечами.

— Вайолет и Петрас, как обычно, готовы вцепиться друг другу в глотки. Аурелия за эту десятидневку привела уже четверых.

— Четверых? Старику нужно питаться, а не принимать ванны из этой дряни.

Ему было плевать, кто занимает покои, в которых Касадор держал своих любимчиков, но если Аурелия продолжит таскать вдвое больше добычи, чем кто-либо другой, повелитель вампиров вполне мог решить, что остальные отродья отлынивают.

— Кто-нибудь должен намекнуть ей, чтобы она взяла выходной.

— До тех пор, пока юные головорезы считают избиение тифлинга в темном переулке отличной забавой, у Аурелии не будет недостатка в жертвах.

Астарион поморщился, вспомнив собственное избиение в темном переулке. Спустя добрых два столетия это воспоминание должно было утратить власть над ним, но оно по-прежнему больно кусалось. Возможно, потому, что это были его последние мгновения в качестве смертного, или потому, что именно оно отправило его в путь, ведущий в бесконечную ночь.

А возможно потому, что ты никак не перестанешь его ковырять. Ты же помнишь, что мама говорила о ковырянии болячек.

— Никогда не думал, что скажу это, но я скучаю по старым добрым временам, — сказал он. — Когда меня обратили, старик требовал всего двух-трех в месяц. У тебя было время всё как следует спланировать. А теперь — двое за десятидневку, или отправляйся обратно в псарню размышлять о своих провалах. Удивляюсь, как он еще не раздулся, словно клещ, от такого количества крови.