Он нырнул в проход, ведущий в парк, и помчался по траве к задней стороне статуи Миликки, богини дикой природы. Выбор божества был удивительно оптимистичным со стороны архитектора, но Астариона куда больше заботил скол на левом заднем копыте каменного единорога.

Он ткнул в него пальцем. Борис на мгновение потерял его из виду, но снова заметил и бросился в атаку. Его лицо с одной стороны было залито кровью, а в руке он размахивал ножом, которым, казалось, можно было с одинаковой легкостью выпотрошить как рыбу, так и вампирское отродье.

Кусок кирпичной кладки у основания статуи бесшумно отъехал в сторону.

— Этот малый просто жаждет встречи с хозяином, — объявил Астарион, спрыгивая на скрытую лестницу обеими ногами.

Вдоль стен позади него заскрипели кости. Борис затормозил у верхней ступеньки, вглядываясь в темноту, словно кот у мышиной норы. Он сделал один осторожный шаг вниз.

Скелеты, дожидавшиеся во мраке, потянулись к нему и схватили.

— Отлично, — произнес Астарион, отряхиваясь и с отвращением разглядывая дыру на камзоле. — Что ж, джентльмены, оставляю его на вас.

Он зашагал по подземному коридору в сторону Дворца Зарра, слушая, как Борис вопит у него за спиной.

***

Астарион вырос в Серебряных Пределах, в семье, глубоко преданной земле. У матери был слабенький друидический дар, а отец почти триста лет ухаживал за виноградником.

В детстве Астарион не был ни выдающимся тихоней, ни отъявленным сорванцом.

— Странный он, вот и всё, — бормотал отец. — Странный и ленивый. Скажешь ему что-нибудь сделать, а он сидит и раздумывает, хочется ли ему это делать.

— Он просто вдумчивый, вот и всё, — возражала мать, которая проводила уйму времени в диком облике и, возможно, благодаря этому отличалась куда более гибким взглядом на вещи. — Вдумчивость — это неплохо.

— Когда мой отец говорил мне что-то сделать, я вскакивал и делал. Я не искал лазейки. Сегодня утром я велел ему прополоть сорняки на южном поле, а когда вышел туда в обед, он вырвал пять одуванчиков и спал себе без задних ног. И знаешь, что он мне заявил?

Мать Астариона молча прикидывала, какой дикий облик поможет ей улизнуть от этого разговора.

— И что же он сказал, дорогой?

— Он сказал, что полол сорняки, как я и велел, но я ведь ни словом не обмолвился, что нужно вырвать все сорняки. Ты можешь в это поверить? И посмотрел на меня так, будто он… А ну не смей превращаться при мне в змею! Я знаю, что змеи глухие!

— Просссти, милый. Мне показалосссь, я видела мышшшь.

В 1236 году родители взяли Астариона в город Сильверимун на Шилдмит. Ему было семь лет, и он никогда прежде не бывал за городскими стенами и не видел поселений крупнее пары десятков домов. Его мир определялся зелеными и коричневыми тонами — зеленью листьев и виноградных гроздей на лозе, коричневым цветом дубовой древесины и жирной земли, — разбавленными белым снегом, белыми облаками и бледным небом.

Город стал для него откровением.

Там были люди — сотни, тысячи, больше, чем он мог бы повстречать за целую эльфийскую жизнь. А цвета их одежд! Красные, которые были не просто ржавыми оттенками коричневого, а ослепительно-алым и пунцовым, синие, еще более глубокие, чем само небо, фиолетовые, оранжевые и цвета фуксии, цвета, названий которых он даже не знал, вроде кармина и киновари. Всю свою недолгую жизнь он носил серую и коричневую домотканую одежду, потому что на ней не было видно грязи, а здесь, в Сильверимуне, по улицам расхаживали люди в черно-белых дублетах и канареечно-желтых шоссах, как будто им никогда в жизни не приходилось ползать на коленях в грязи, чтобы вырывать сорняки.

Дело было не только в цветах. Они заночевали у двоюродного брата, и ткани в его доме обладали фактурой — газовый шарф, переливающийся на свету, потертая бархатная подушка, которая тем не менее казалась мягче всего, что Астарион только мог себе представить, кружевная кайма на занавеске с ее причудливыми повторяющимися бугорками и впадинками. Он провел ночь на кушетке, почти не сомкнув глаз, потираясь щекой о бархатную подушку и вспоминая парад, петлявший по улицам в обрамлении ликующей толпы. Из-за маленького роста он так и не смог разглядеть Леди Сильверимуна — для него она осталась лишь далеким бело-золотым пятнышком, — зато на стоявшем рядом человеке-бюргере были метры какой-то невероятно гладкой бордовой ткани, и каждый раз, когда мужчина шевелился, она скользила по коже Астариона.

— Простите, сэр, — сказал Астарион, дотронувшись до рукава мужчины, оказавшегося скользким, словно лед, под его крошечными пальчиками.

— А? — Бюргер опустил взгляд, заметил Астариона и нахмурился, словно ожидая, что сейчас ему залезут в карман. — Чего тебе?

— Пожалуйста, сэр, не могли бы вы сказать мне, как называется эта ткань?

Бюргер явно не ожидал подобного вопроса, но его хмурость испарилась — вероятно, из-за искреннего восхищения, звучавшего в голосе ребенка.