— Так и быть, пойдёмте, сударыня. Но смотрите у меня, ничего вредного моему внуку не делать.

Я хмыкнула и кивнула. Всё же в это время родителей почитали и уважали, оттого и Разумовский, хоть и был против моего вмешательства, всё же снизошёл пустить меня к мальчику, раз матушка велела.

Дмитрий Александрович стремительно вышел из столовой, за ним — горничная и Гаврила. Я пошла за ними, велев Мише оставаться за столом.

Торопливо подходя по парадной, я увидела Кузьму. Он как раз только зашёл в дом. Быстро удостоверившись, что с ним и санями всё в порядке и их привезли в поместье, я проследовала дальше.

На втором этаже, из спальни, расположенной второй от лестницы, действительно раздавался громкий детский плач. Когда мы вошли, тоненькая девица в шелковом платье забрала из рук полной женщины плачущего малыша.

— Дайте мне его, няня! — она прижала мальчика к себе, обеспокоенно заглядывая в его красное от натуги личико. — Гришенька, ну что ты так надрываешься, зайчик мой?!

Малышу было полгода или чуть больше. И девица эта ещё была на сносях. Округлый, острый живот сильно выпирал под широкой юбкой дорогого платья.

— Моя дочь, Юлия, — представил сухо Разумовский девицу, когда она обернулась к нам.

Я быстро поздоровалась и поспешила вымыть руки. Горничная, что пришла с нами, полила мне из кувшина с водой.

— Юленька, это Татьяна Николаевна, медсестра из Петербурга. Пусть она посмотрит мальца.

— Медсестра? — возмутилась истерично девушка. — Я же просила доктора привезти, батюшка. Вы ещё днём обещали! У Гриши уже жар такой сильный, что не прикоснуться!

На вид Юлии было лет восемнадцать, не более, бледная, темноволосая, такая же симпатичная, как и её отец.

Юлия

.

— Успокойся, дорогая. Послал я за доктором. Пусть сударыня пока посмотрит.

Я уже была рядом.

— Вы позволите, Юлия Дмитриевна?

Глава 27

Юлия Дмитриевна поджала недовольно губы и кивнула. Я начала осматривать малыша. Он чуть замолчал, но как-то болезненно всхлипывал, видимо, устав кричать.

— И ведь сказать ничего не может, лапушок, — сокрушалась няня, стоявшая тут же. — Где у него болит-то сердешного?

Я попросила посадить Гришу на кровать, раздеть. У него действительно был жуткий жар, не менее тридцати девяти градусов — это точно. Точную температуру на ощупь я научилась определять ещё на войне, где порой под рукой не было ни градусников, ни других инструментов для лечения.

Потом я попросила ложку, осмотрела кожу и гортань малыша, прослушала стетоскопом, в виде трубки, лёгкие и сердце.

Уже через пять минут я повернулась к Разумовскому и его дочери, отдав Гришу няне в руки, и сказала:

— Это зубы. Нижняя челюсть сильно воспалена. Прорезаться не могут. И слюней очень много. Сильный жар от того же. Лёгкие у него чистые, хрипов нет. Сердце бьётся нормально.

— Зубик? — удивилась Юлия. — Но не рано ли ещё?

— У всех по-разному бывает.

— А я говорила тебе, яхонтовая, о том, — подхватила мои слова няня. — Он всё укусить чего хочет уж какой день. Все пальцы мне искусал.

— И что же делать?

— Надо сбить жар. Он уже опасен, — ответила я.

Юленька тревожно взглянула на меня и нервно выпалила:

— Мы уж сбивали его. И водой оттирали, и махали на него. Ничего не помогает.

— Я скажу, как надо это сделать, — уверенно сказала я. — Принесите со двора талый чистый снег, много, в тазу. Простыню. Полотенце. Ещё надо водку или самогон, что есть. Ещё заварить чай с липой, иван-чаем и ромашкой.

— И зачем это всё? — удивилась няня.

— Будем поить его и оборачивать в холодное.

— Самогоном поить моего сыночка? — опешила Юленька. — Не дам. Батюшка, скажи ей.

— Нет, конечно, — заверила у, улыбнувшись. — Спиртное нужно для обтирания тела. Несите, говорю, и побыстрее. И снег талый!

В общем, хоть и криво и недоверчиво посматривая на меня, Разумовский распоряжался всё принести, что я требовала.

Сначала я обтерла голенького малыша тряпицей, смоченной в водке и велела няне сильно обмахивать его полотенцем, чтобы ему стало прохладнее. Сама же с ложечки поила Гришу чаем, который пыталась подольше задержать во рту мальчика.

— Липа и ромашка снимают боль и зуд и воспаление с дёсен, — объясняла я свои действия, домочадцам, которые во главе с хозяином семейства присутствовали тут же.

Даже Аврора Васильевна прибыла сюда со своим крепким дворовым мужиком, который перемещал ее кресло, или переносил его через порожцы.

Потом мы завернули голого Гришу в ледяную от талого снега простыню. Я придержала его в ней, пока няня причитала:

— Ох, как бы не заболело дитятко в ледяном! Простудится.

— Не простудится, — твердо заверила я.

На моих руках малыш затих и начал клевать носом. Видимо, устал, накричался. Да и чай на травах успокоил его. Мы обернули его в новую ледяную простыню, и я отдала его матери.

— И правда, жар чуть спал, батюшка! — воскликнула радостно Юлия.