Она, конечно, удивилась, когда полчаса назад мы с Мишей появились в перевязочной. В коридоре больницы мы встретили еще пару медсестер, которые вежливо здоровались со мной. Мы же с мальчиком постарались пройти быстрее до нужного медицинского кабинета. Я опасалась напороться на противного заместителя главврача Егора Борисовича, отчитавшим меня в прошлый раз как непослушную девчонку. Неприятный тип. Он бы точно начал задавать мне вопросы, что я делаю здесь не в свою смену, еще и с грязным мальчишкой.

В перевязочной же была одна медсестра, та самая, которая помогла мне прийти в себя, когда я позавчера потеряла сознание. Я быстро объяснила ей, что мы ненадолго, только чтобы зашить и обработать рану мальчика.

— Нет, Оленька. Я дальше сама. Ступай по своим делам.

Медсестра ушла, а я снова продолжила накладывать повязку на руку Миши.

Когда все было закончено, я погладила мальчика по голове и снова похвалила его. Немногие взрослые переносили болезненную манипуляцию по зашиванию раны так храбро. Правда, я хотела дать ему обезболивающего, но ничего не нашла в шкафах, кроме раствора опийя. Но давать такое мальчику я побоялась. Видя мои метания, Миша сказал, что потерпит.

Я поправила рукава от рубашки мальчика, которые пришлось оборвать, они были разодраны и все в крови. Затем помогла ему одеть его заштопанный короткий армяк. Потом собралась сама, взяла ридикюль.

— А теперь мы пойдем ко мне домой, — твердо сказала я.

— К вам, сударыня? — удивился паренек.

— Да. Я накормлю тебя, и ты ляжешь спать. Тебе надо набираться сил, чтобы твоя рука быстрее зажила.

— Но что скажет ваш муж? Он рассердится?

— Я живу одна. Поэтому никто не рассердится. Ты же не против пойти ко мне, Миша? Все же у меня дома тебе будет лучше. Я не могу отпустить тебя обратно, жить к какой-то грязной конюшне. Это неприемлемо.

Он пораженно смотрел на меня и не отвечал. Я поняла, что он хочет пойти со мной, но отчего-то боится.

— Ты не переживай, я не обижу тебя. Немного поживешь у меня, пока твоя рука не заживет. Хорошо?

— Хорошо, сударыня, — обрадованно закивал Миша.

— Вот и чудесно, тогда пошли побыстрее, пока нас здесь никто не увидел.

Я все еще опасалась столкнуться с вредным Егором Борисовичем. Поэтому надо было покинуть больницу как можно быстрее.

Мы с мальчиком подошли к двери, как я вдруг услышала звонкие шаги.

— Миша, погоди. Я гляну, нет ли кого в коридоре, — велела я и чуть приоткрыла дверь.

Тут же увидела двух медсестер, проходивших мимо. Я снова зашла в перевязочную, но отчетливо услышала разговор женщин:

— Жалко все же Татьяну Николаевну. Муж у нее гулящий, Егор Борисович ее ненавидит, а еще говорят, что она заболела.

— А мне ее вовсе не жаль, Люба. Она сама виновата во всем, — ответила ей вторая.

Глава 17

А я за дверью настирала уши. Медсестры чуть остановились, и первая, возмущенно, заявила:

— Ты просто зла на нее, Феня, потому так и говоришь. Оттого что Татьяна Николаевна заставила тебя операционную драть два раза.

— И не зла я. А говорю правду. Ее место дома быть: мужу уют устраивать, ужин готовить, да подавать. Дома ждать. А она все в больнице торчит.

— Так любит она врачевать.

— То-то и оно, что работать в больнице она больше любит, чем мужа. Ее все время нет дома. Потому он любовницу и завел. И поделом ей.

— Я тоже не пойму, отчего она дома не сидит. У них такой особняк красивый, и Иван Карлович приличное жалование получает. Живи и радуйся, дома мужа жди, ласкова будь. А она нет, все в больницу рвется, как одержимая. Мне бы её жизнь! Я бы точно работать не стала. Мужем бы занималась.

Закатив глаза, я отошла от двери. Ну как этим двум клушам объяснить, что у женщины могут быть желания помимо ублажения мужа? Что она может гореть своей работой и только там получить удовлетворение. В этом я прекрасно понимала Татьяну. Сама такая же была. И мой муж в прошлой жизни ценил это и уважал мой выбор. Мы прожили с ним душа в душу многие годы. А муж Татьяны точно ее не любил. Раз завел себе развлечения на стороне. И такой муж мне был не нужен. Все равно бы он не оценил мои борщи и ожидание у окна. Сказал бы: «скучная ты», и опять же завел бы себе зазнобу помоложе.

Когда медсестры прошли, мы с мальчиком быстро последовали по коридорам больницы, встретив только пару сестер, нескольких больных и какого-то пожилого врача, который с нами приветливо поздоровался. Когда вышли на улицу, я даже облегченно выдохнула.

Я придерживала Мишу за плечи, пока мы следовали по шумным улицам. Но в какой-то момент мальчик неуверенно произнес:

— Татьяна Николаевна, наверное, мне не надо идти к вам домой. Это нехорошо. Вы же мне никто.

— И что? Мой долг теперь позаботиться о тебе.

— Но это неудобно, вы и не должны мне ничего.

— Как это? Ты вытащил меня из-под копыт лошади. Миша, не спорь со мной. Тебе нужна помощь, а я могу помочь. И даже не переживай и забудь об этом своём «неудобно».

Услышав мои слова, Миша больше не спорил, а как-то притих и шёл со мною рядом. Всё время поглядывал на меня украдкой, словно не мог верить, что я действительно веду его к себе.

Я же немного расспросила его о его жизни, и с каждым ответом мальчика убеждалась, что всё делаю правильно.