Он пристально смотрит на меня, а потом ухмыляется. «Мучить тебя было бы очень интересно. Увы, это единственные ампулы, которые у меня остались, и, учитывая, куда мы направляемся, за них можно получить неплохую цену».

«Куда мы летим?»

«Туда, где таких, как мы, примут с радостью».

Я хмурюсь.

Себастьян снова тянет за струны. Темная челка свисает на бледное лицо, скрывая зеленые глаза. Но именно эта улыбка, розовые губы и желтые зубы мгновенно возвращают меня в Академию Охотников, когда он сражался на дуэли с Самантой от Тальбы и заманил ее в свою ловушку. Исполнил изящный танец, заставивший ее поверить, что он не представляет угрозы. А потом нанес удар, сломав ей шею.

Она упала на песок. Парализованная ниже шеи.

И пока все потрясенно смотрели на нее, я видел его желтозубую улыбку. Уже тогда я точно знал, кто он такой.

«Твой дядя уже сочинил о тебе прекрасную историю, Конрад».

«Мне все равно».

«Музыканты Искусств везде поют ее. Слышал вчера песню, когда причаливал к маленькому островку пополнить запасы воды. «Мертвый Принц». Там поется, будто ты узнал о своем лантийском происхождении и от стыда лично вызвался покорить Нижний мир».

Кожа так и полыхает от гнева.

«Знаешь, почему ты мне так нравишься, Конрад? Мне кажется, что рядом с тобой я могу быть самим собой».

«Ты — змея».

Он смеется, а потом смотрит на меня пустым взглядом. «Помнишь мою девушку, Пейшенс? Мне следовало расстроиться, когда она умерла. Но я лишь притворялся грустным. Ничего не почувствовал. Это напоминает мне другой случай, поздно ночью, когда я толкнул своего отца на его парящем кресле к краю старого заброшенного причала. Отец, конечно, был с завязанным ртом и связанный. Я не хотел, чтобы кто-нибудь его услышал, и хотя его ноги не работали, кулаки все еще были в порядке. Он почти каждый день «приветствовал» меня ими. Уверен, ты отлично понимаешь, что такое отцовская любовь».

Закрываю глаза, чтобы не видеть его. И снова улавливаю запах той гадости, которую он готовит.

Повар из него всегда был паршивый.

«Так вот, я столкнул этого старого ублюдка с края прямо в небо». Он замолкает на несколько секунд. «Всегда думал, что смерть родителя — самое мучительное, с чем может столкнуться неокрепший ум. Но не для меня». Голос его внезапно веселеет. «Конрад, ты же у нас эксперт по гибели родителей. Поделись, что чувствовал ты, когда твои умерли?»

Он хрипло хохочет.

Из всех моих пленений это — самое отвратительное.

«Надо отдать должное королю Ульриху», — говорит он. «Честно, говорю это не чтобы тебя задеть. Просто восхищаюсь, что у Ульриха нет никаких теологических споров с моралью. Он устраняет любого, кто представляет угрозу».

«Он приказал убить Мастера Коко, Себастьян».

«Она все равно была старой».

Меня охватывает приступ ярости. В следующую секунду я изо всех сил дергаюсь в путах, крича, готовый перегрызть горло этому крысиному выродку. Он испуганно прижимает струны к бедрам. Корабль замирает, больше не летя.

«Боже, Конрад», — выдыхает он. «Ты меня прямо напугал. Слабинка к старой учительнице, да? Ну, не дожила до пенсии. Кому какая разница?»

«Я тебя убью».

Он смеется. «Ага. Как будто у тебя было мало возможностей».

«Ты мелкий ратлон. Вот ты кто. Мелкий вредитель, который заползает людям в уши, пока они спят. Потому что ты сам прекрасно знаешь, как и я, что ты жалкий маленький птичий помет».

Его лицо мрачнеет. Я продолжаю.

«Единственный способ, которым ты когда-либо продвигался в Меритократии — это обман других. Но манипуляции не длятся вечно. Хуже того, боец из тебя никудышный, и дружить ты не умеешь. Высоко тебе не подняться, что бы ты ни пробовал. Поэтому ты решил стать крабом в ведре. Все, на что ты способен, — это тянуть других на дно».

Лицо Себастьяна заливается краской. Губы сжимаются. На миг кажется, что он ответит, но факт остается фактом: он знает, что я прав.

Он трусливый грызун. Монстр, порожденный той самой Меритократией, которая никогда его не полюбит.

Закрываю глаза, тяжело дыша. Кожа горит.

Себастьян, должно быть, все еще пялится на меня, потому что корабль не движется. Наконец мы трогаемся дальше, и он снова начинает напевать тот приставучий мотив. Лишь бы это была не песня обо мне.

Делаю успокаивающий вдох и снова открываю глаза, изучая обстановку. В полуметре от меня — люк, ведущий на нижние палубы. Чуть правее стоит прикрученный к полу стол.

Приподнимаю голову, ровно настолько, чтобы заметить на столе свою дуэльную трость рядом с кучей белого мяса. В дерево воткнут засаленный нож.

Постойте, нож!

Если получится подняться на ноги и как-то перетереть веревки о лезвие, то смогу добраться до трости, разукрасить Себастьяну физиономию, а потом разобраться, где мы, черт возьми, находимся.

Замираю.

А дальше что? Куда мне идти?

Я покойник — пусть даже пока и дышу. Дядя все равно прикажет меня убить. Идти мне некуда. Конрада от Урвина больше нет.