Мне и раньше приходилось сталкиваться с монстрами. И дядя не является непобедимым.

Не может им быть. Не может.

Я думаю о своих друзьях и всех тех, чьи жизни оказались в паутине дяди. Если я провалюсь, они умрут. Поэтому, даже оставшись без оружия, я расправляю плечи и поднимаю кулаки. А затем маню ублюдка к себе.

«Давай, птичье дерьмо. ДАВАЙ!»

Дядя почти улыбается.

Но прежде, чем он успевает сделать шаг, корабль внезапно содрогается от взрыва. Он кренится вбок, и я с криком валюсь на пол. Мгновение спустя наше внимание переключается с драки на происходящее в небе.

«Гладиан» взмывает ввысь.

Мой корабль летит! У Китон, должно быть, не осталось иного выбора, кроме как протаранить ворота ангара. Корабли Ордена и горгантауны с ревом устремляются в погоню.

«Поймать их!» — рычит дядя в комм.

Пока Есения дергает за навигационные струны, заставляя «Гладиан» мчаться сквозь флот, я снова набрасываюсь на дядю. Врезаюсь ему в бок, отрываю от пола и швыряю на книжный шкаф. Он болезненно кряхтит, а я отчаянно пытаюсь вернуть трость.

Но дядя с такой силой бьет локтем в скулу, что я отлетаю на стол и падаю на пол. Затем он снова орет в коммуникатор, исходя яростью, потому что «Гладиан»… никто не может за ним угнаться.

Двигатель «Гладиана» чертовски быстр, и вскоре мой корабль петляет между кольцами горгантаунов, уклоняясь от щелкающих пастей и вражеского огня.

Поднимаюсь, и дядя шагает ко мне. В бешестве. Ухожу назад, уклоняясь от замаха, но он подсекает мне ноги, и я падаю на спину, кашляя. Затем он набрасывается на меня. Ударяя с яростью. Раз. Два. Три.

Дядя останавливается и с дрожащей злостью наблюдает, как «Гладиан» уходит в отрыв — прочь в синее небо, подальше от флота.

Пытаюсь сделать выпад, но дядя бьет ногой в лицо, мир перед глазами кружится, пока он стоит надо мной. Повелительный. Смертоносный. Трости занесены над головой, каждая готова проломить череп.

Но внезапно дядя бросает трость отца мне на грудь и отходит.

«Кто был на «Гладиане»?» — спрашивает он.

Какое-то время я просто лежу и дышу. Прихожу в себя. Тело превратилось в сплошное месиво из багровых кровоподтеков, но я счастлив, что «Гладиан» вырвался. В конце концов, упершись отцовской тростью в пол, осторожно поднимаюсь на ноги. Равновесие заваливает влево.

«Кто был на том корабле?» — повторяет дядя.

«На каком корабле?»

Он рычит и бросается на меня. Группируюсь, блокирую два удара. Уворачиваюсь от третьего. Дядя медлит, отступая на несколько шагов, изучает меня и складывает трость. Хмурит брови. В следующий миг он швыряет трость из руки, словно гарпун, прямо мне в грудь. Его коронный прием. Так он убил Короля Фердинанда.

Пытаюсь заблокировать удар, но оружие врезается в грудину. Ноги подлетают вверх, когда я плашмя падаю на спину.

Грудь разрывает от боли.

Не могу дышать.

Не могу вздохнуть.

Кашляю. Перед глазами все плывет.

Дядя высится надо мной — разъяренное изваяние. «Ты подвел меня в последний раз, Конрад. С меня хватит».

Он поддевает трость с пола, перехватывает в воздухе и бьет меня по лбу. Перед глазами все затуманивается. Смутно осознаю, что кровь стекает в горло. Я пытаюсь встать.

Не могу проиграть. Не проиграю.

Паунд, Брайс, Арика. Они на меня рассчитывают. Наверное, они все еще на «Триумфе».

Но тьма постепенно застилает мой взгляд, пока мир наконец полностью не гаснет.

Путы врезаются в запястья, перекрывая кровоток в кистях. Стон вырывается из груди, затуманенный взор различает расплывчатый силуэт дяди, который сидит за столом и что-то пишет.

Грудина горит огнем, дыхание прерывистое и тяжелое. Но хуже всего — осознание провала.

Дядя поднимает взгляд от бумаги. Заметив, что я очнулся, откладывает ручку.

«Кто, — цедит он ледяным, раздраженным шепотом, — пытался саботировать Коллапсер?

Пытался? Элла потерпела неудачу?

«Кто, Конрад?»

«У тебя есть пушка Коллапсер?»

Дядя встает, оправляет жилет и направляется ко мне. «Не держи меня за дурака, племянник».

Он бьет меня ногой в живот. Я задыхаюсь и стону. Затем он приседает, хватает меня одной рукой за волосы и поднимает, пока я не оказываюсь в нескольких дюймах от его лица.

«Ты грязеед-грызун», — выдыхает он мне в лицо. «Ты заноза в моей пятке».

Он отпускает меня, и моя голова ударяется о твердый пол. Его лицо сморщено от отвращения — не только ко мне, но, скорее всего, и к самому себе. Как будто он сам навлек на себя позор. Через секунду он наступает ботинком мне на голову. Переносит на меня весь вес. Давление прижимает мою кожу к холодному металлу. Я морщусь от болезненного ощущения, когда его каблук вдавливается в плоть. Мои руки борются с путами. Надо только освободить одну руку. Всего одну.

«Я держал тебя рядом, — шипит он, — надеясь, что ты наконец станешь тем Урвином, которого я видел в тебе».