Приказчик опустил глаза в книгу. Голутвин посмотрел на меня уже без улыбки.

— Допустим, бой мы проверим, — сказал хозяин. — Но приезжий человек сначала увидит дерево, золото и работу мастера. Золото, Курбатов, сразу бросается в глаза. А чтобы оценить бой, приходится стрелять.

Ночной выстрел всё ещё стоял между нами вместе с жандармской пролёткой у ворот.

— Отделка заставит его взять ружьё со стола, — ответил я. — Но заказ он даст только после выстрела. Красоту пусть продаёт Льеж. Нам нужно продавать бой.

Приказчик кашлянул в кулак. Голутвин постучал пальцами по золочёной скобе, но возражать не стал. Хотяь купец всё равно же останется на своём, хоть ты тресни.

Я уже собирался уходить, когда свет лёг на правый ствол. Возле самого дула воронение было чуть темнее — всего на полтона. Я провёл пальцем по металлу. Поверхность оказалась гладкой. Даже слишком гладкой для старого ствола.

— Афанасий Петрович, этот образец через щит проверяли? — спросил я.

— Через какой щит? — не понял Голутвин.

— Через наш, с чёрной полосой, — объяснил я. — Теперь каждый ствол перед сборкой смотрят на линию. А этот собрали задолго до того, как появился щит.

Голутвин понял, к чему я веду.

— Ты моего бельгийца проверять собрался? — спросил хозяин.

— Только правый ствол, — спокойно кивнул я. — Левому пока поверим на слово.

Приказчик снова уткнулся в книгу. Голутвин помолчал, затем взял ружьё.

— Пойдём, острослов, — хозяин направился к двери. — Посмотрим, что ты там нашёл

В ствольной мастерской гремели молотки и скребли напильники. Захар Кузьмич работал у своего верстака, ещё двое ствольщиков стояли ближе к окну. Щит оставался на прежнем месте: белая доска с чёрной полосой. На полу сохранялась меловая черта, на подоконнике — метка для казённой части.

Когда Голутвин вошёл с бельгийским ружьём, шум начал стихать.

— Курбатов говорит, образец проверить нужно, — сообщил хозяин.

Никто не засмеялся. Ещё летом весь цех счёл бы нелепостью проверять дорогого бельгийца приспособлением Курбатова. Теперь через этот щит проходил каждый новый ствол.

— Отсюда, Афанасий Петрович, — сказал я, указывая на меловую черту.

— Знаю, — буркнул Голутвин.

Он встал на отмеченное место, совместил казённую часть с меткой на подоконнике и посмотрел в левый ствол. Чёрная линия прошла по каналу ровно.

— Ну? — спросил Голутвин, опуская ружьё.

— Я говорил о правом стволе, — напомнил я.

На этот раз хозяин смотрел дольше. Немного повернул ружьё, нахмурился.

— Что ты там разглядел? — Голутвин покосился на меня.

— У самого дула, Афанасий Петрович, — я указал, куда смотреть. — Приглядитесь ещё раз.

Показывать пальцем я не стал. Щит для того и создавался, чтобы человек видел изъян собственными глазами.

Голутвин снова поднял ружьё. В правом стволе линия почти до конца шла ровно, но за вершок с лишним до дула ломалась кольцом. Именно там в конторе темнело воронение, а металл казался неестественно гладким.

— Захар Кузьмич, подойдите, — позвал я.

Старший ствольщик отложил напильник. Голутвин молча протянул ему ружьё. Захар Кузьмич посмотрел сначала в левый ствол, затем в правый и провёл пальцами по металлу возле дула.

— Кольцо, — заключил Захар Кузьмич. — Ствол когда-то раздуло. Потом его осадили, заполировали и заново заворонили.

— Где именно? — спросил Голутвин.

Захар Кузьмич указал ногтем на тёмную полосу.

— Здесь, Афанасий Петрович.

Я посмотрел на Голутвина.

— Поэтому сначала проверка, — сказал я. — Если слепо копировать образец, можно вместе с достоинствами скопировать и чужой ремонт.

Голутвин больше не гладил бельгийца как безупречную вещь.

— Сначала отстреляем оба ствола, — нахмурился хозяин. — А потом решим, что с этого бельгийца стоит брать за образец.

— Ствол когда-то раздуло, — Захар Кузьмич задержал ладонь на стволе.. — Потом осадили молотком, заполировали и заново заворонили, чтобы ладонь ничего не заметила.

Старший ствольщик отвернулся к верстаку. Уголок его рта едва заметно дёрнулся. Голутвин забрал бельгийца и, ни на кого не глядя, направился обратно в контору. Я пошёл следом.

За спиной снова заскрипели напильники. Один из ствольщиков негромко заметил:

— Столько лет с него меры снимали, а внутрь так никто и не заглянул.

Снаружи ремонт удалось спрятать: тёмное воронение скрыло следы нагрева, полировка обманула ладонь. Но внутри осталось кольцо, до которого уже не могли добраться ни напильником, ни наждаком.

Гравировка на колодке, золото на скобе и дорогой орех ничего не меняли. За бельгийца заплатили как за образец, а правый ствол оказался чинёным.

У двери конторы я посмотрел на Голутвина.

— Хороший образец, — сказал я.

Хозяин медленно повернул голову.

— Издеваешься, Курбатов? На что он теперь годен?