Я написал: извлечение. С гильзой после выстрела это становилось отдельной задачей. Первая пробная вышла из обрезка туже, чем вошла. Для одного выстрела терпимо. Для ружья, которое собираются показывать комиссии, — нет. Нужен был выбрасыватель или хотя бы простой зацеп, который вытолкнет гильзу при открывании. Я поставил рядом короткую отметку.

Теперь правая колонка: переделочный затвор. Здесь нельзя было брать готовое охотничье ружьё за основу. Комиссия ехала смотреть именно переделочные системы. Значит, нужен старый ствол и старая ложа, а вся новая работа должна собраться у казны. Я нарисовал сбоку короткий прямоугольник: скользящий затвор. Он должен отойти назад, открыть казну, принять патрон, вернуться вперёд и запереться. Для этого нужен был отдельный упор, который держит выстрел не на резьбе и не на одном крюке.

Я добавил ещё одну линию: боевая личинка. Слово из прежней жизни подошло слишком хорошо, чтобы искать другое. Та часть, которая поворачивается и своими выступами берёт нагрузку на себя. Пока я нарисовал только два выступа. Количество, форма, угол поворота, металл — всё это ещё требовало проверки. Рисовать подробнее означало бы выдавать предположение за решение, потому я оставил место пустым.

Ниже записал: экстракция. Потом: патрон. Тут шпилька уже не годилась. В охотничьем ружье её можно было оставить ещё на одну пробу: там мне требовалось доказать гильзу и запирание. В скользящем затворе боковая шпилька только мешала. Патрон должен был вставляться как угодно, а удар идти сзади. Значит, центральный бой. Понадобится другое донце, другой капсюль, другой ударник. И прежде чем всё это вставлять в ружьё, каждую часть придётся отдельно заставить работать.

Я отложил карандаш. Получалось две работы, и они мешали друг другу меньше, чем казалось сначала. Охотничье ружьё можно было делать открыто. Под заказ хозяина, на его дворе, его железом и руками его мастеров. Оно возвращало мне то, чего я лишился после ночного выстрела: вечера, кузнечный угол и возможность снова пробовать.

Переделочный затвор давал другое. Если комиссия увидит только игольчатую, спорить с ней сейчас было бессмысленно. Люди с положением уже выбрали, что будут испытывать, и человек у ящика это решение не изменит. Но сегодня на стрельбище у игольчатой уже лежала запасная игла. Когда-нибудь таких запасных перестанет хватать. Не надо было доказывать им сегодня, что система хуже другой. К тому дню, когда её снимут, требовалось иметь готовую вещь и фамилию, которую кто-нибудь согласится произнести рядом с ней.

Я снова посмотрел на обе колонки. Без хозяйского ружья мне не вернуть ни угла, ни вечеров. Без затвора мне нечего показать комиссии.

Теперь предстояло считать не детали, а цену замысла: металл, чужую работу и потраченные вечера. Наталья Гавриловна уже показала, как мало значат штуки, пока их не переведёшь в рубли и время.

Я перевернул лист и начал заново. Для охотничьего ружья нужны были ствол, работа ложевщика, колодка, крюки, запирание и механизм извлечения. Часть этого двор и так делал каждый день. Значит, цена была не в том, чтобы изготовить всё, а в том, сколько обычной работы придётся отложить ради моей. Плюс мои вечера, если угол откроют. Латунь для гильз тоже стоила денег. Мокеевский лист кончится быстро, а следующую партию брать у него просто так уже не получится.

Я провёл черту. Затвор выходил дороже. Не потому, что металла больше. Его как раз требовалось немного. Зато почти каждая деталь была новой: корпус, личинка, ударник, извлекатель, пружина и патрон. И каждая могла оказаться неправильной с первого раза. Рядом я записал количество вечеров, которые готов был потерять на пробах. Потом перевёл их в деньги так, как считала Наталья Гавриловна: если один вечер ушёл на мою работу, значит, в этот вечер я не сделал что-то другое. Число мне не понравилось. Я зачеркнул и посчитал снова, но лучше не стало.

Изба давно затихла. Пелагея легла, лучина трещала одна на весь стол. Я подвинул её ближе и перевернул лист обратно. Слева, под словом "Ружьё", нарисовал переломную систему: ствол, колодка, ось. Внизу — маленький крючок извлекателя. Три-четыре линии. Напоминание самому себе, куда должна идти работа. Подписал: "Голутвину. К комиссии".

Справа начал второй рисунок. Казённая часть ствола, цилиндр затвора, два выступа личинки. Отдельно короткая линия ударника. Подробностей пока не хватало. Я видел общий принцип, но не знал ещё, сколько металла понадобится вокруг упоров, как поведёт себя казна после нескольких выстрелов и насколько удобно будет вытаскивать гильзу. Так и оставил. Подписал: "Переделочный. Для комиссии".

На одном листе теперь лежали две работы. Одна возвращала возможность работать. Вторая должна была воспользоваться этой возможностью.

Я взял чистый лист и прикинул, сколько вечеров уйдёт на работу. Затвор, личинка, ударник. Инструмент для гильз, сами патроны. Сборка, испытания — и запас времени на то, что непременно придётся переделывать.

Не успевал.