— Поэтому весь двор сейчас занят этой партией, — пояснил я.

Это ему не понравилось ещё больше.

— Ты мне счёт покажи, Курбатов, а не железо по кучкам, — потребовал Голутвин.

— К вечеру покажу, — пообещал я.

К третьему его приходу уже было что считать.

Я провёл рукой вдоль собранного ряда.

— Сорок, — сказал я. — Собраны и проверены.

Голутвин посмотрел сначала на ружья, потом на меня.

— Остальные восемь? — спросил он.

— Ждут новых осей, — ответил я. — Крюки трогать не придётся.

— Когда будут готовы?

— Завтра, — сказал я.

Голутвин нахмурился:

— И всё-таки двор три дня стоит.

— Не стоит, — возразил я. — За три дня мы исправили сорок ружей. За предыдущие два месяца — ни одного.

Голутвин перевёл взгляд на Никанора. Тот промолчал. Хозяин ещё раз пересчитал лежавшие на столах ружья и, видимо, получил тот же результат. После этого развернулся и ушёл в контору, ничего не сказав.

Я посмотрел ему вслед. Рук у него хватало и раньше. Не хватало порядка, при котором работу одного проверяли до того, как за неё брался второй.

Пока ждали оси, я рассчитался с мелкими долгами. Сеньке вынес разрешённые Голутвиным обрезки железа. Он осмотрел их с таким видом, будто принимал казённый заказ.

— Это за те четыре обломка, — сказал я.

Сенька ещё раз взвесил железо в ладонях.

— Помню, — ответил он.

— Хватит?

— Хватит. Теперь не должен, — согласился он.

Сеньке я отдал и новую скобу для Федьки. Старую разорвало почти насквозь, возвращать её не имело смысла. Я снял с неё размер, сделал другую и закалил уже как следует.

— Это куда? — спросил Сенька.

— Шабровским отнесёшь, — ответил я.

— Кому именно?

— Федьке. Молодому.

— А сказать что? — уточнил Сенька.

— Ничего, — сказал я.

Сенька пожал плечами и сунул скобу за пазуху.

За уголь Акиму я рассчитался ещё раньше. Он отдал мне старую кувалду с разбитым бойком, а я за одну ночь осадил металл, заново закалил и перенасадил её. Железо было его, работа — моя. За уголь этого хватило.

Оставался Ефим. Я ничего у него не брал и ничего ему не обещал. Просто он поверил моим скобам, когда остальные ещё посмеивались, и первым согласился работать по ним. Шабров за это урезал ему урок. Денег, которые Ефим откладывал, чтобы переложить печь до зимы, теперь могло не хватить. Должен я ему не был, но оставить всё как есть не хотел.

На следующий день пришли оси. Последние восемь ружей заняли больше времени, чем первые сорок. Теперь торопиться было особенно опасно. Когда на верстаке остаётся одна деталь, именно её проще всего объявить исключением. Поэтому последнее ружьё я проверил дважды.

Через несколько дней во дворе снова появились подводы. На этот раз ящики грузили в другую сторону. На дно шла солома, потом ружья, затем снова солома. Приказчик с карандашом за ухом проверял каждый ящик по бумаге и ставил отметку. Голутвин стоял возле ворот и следил, чтобы ничего не забыли. Последнюю крышку забили ближе к вечеру.

Приказчик расписался в бумаге и понёс её Голутвину. Я стоял рядом и успел увидеть верхнюю строку. Напротив обеих партий стояло: "Курбатовъ".

В первое утро Голутвин вписал фамилию, чтобы знать, с кого спрашивать. Теперь обе партии уходили под ней — и уходили в срок.

Подводы одна за другой выкатились за ворота. Некоторое время было слышно, как колёса стучат по улице, потом звук стих. Во дворе осталось непривычно много свободного места.

Я вернулся в мастерскую. Между верстаками колодочников и ствольщиков по-прежнему висела мера. Один работник снял её, проверил деталь и повесил обратно, даже не прервав разговора. Остальные проходили мимо, не обращая на неё внимания. За четыре дня непривычная железка успела стать обычным инструментом — будто всегда здесь висела.

Голутвин остановился возле меня.

— Четыре дня, — сказал купец. — Сорок восемь ружей. Твоя работа, Курбатов. А Никанор со ствольщиками два месяца друг на друга кивали.

— Мы исправили только одно соединение, — уточнил я. — Колодку со стволом. Замок, ложу и приклад всё ещё приходится пригонять по месту.

— Москва у меня соединения не покупает, — возразил Голутвин. — Ей готовые ружья нужны. Партия ушла?

— Ушла, — подтвердил я.

— Вот тебе и весь счёт, — заключил купец. — Меру не трогай. Пусть висит.

Голутвин направился к конторе, а я остался возле гвоздя.

Я тоже посчитал. За четыре рабочих дня я исправил все сорок восемь ружей, с которыми двор не мог справиться два месяца. Я дал двум цехам одну проверку. Теперь правоту доказывали не криком и не старшинством: один край проходит, другой нет. В прежней жизни это называлось допуском. Проверку я поставил между работами, до сборки. Готовые детали я разложил по размерам и сводил близкие — селективная сборка.