Взаимозаменяемости здесь ещё не было. Все четыре дня мы по-прежнему подбирали короткое к короткому и пригоняли по месту. Но теперь этим управляла не память одного мастера, а общий порядок.

Главное, я сделал этот порядок независимым от себя. Меру мог снять с гвоздя любой работник. Я мог уйти из мастерской, а один край всё равно проходил, второй всё равно останавливался.

Люди это увидели. Молодой колодочник перестал звать меня мерщиком и обратился по фамилии. Никанор уже поправлял своих моими словами. Старый ствольщик поставил рядом с его зарубкой собственное клеймо. Голутвин велел оставить меру на месте.

Теперь фамилия Курбатов стояла не только в книге напротив долга. Под ней сорок восемь ружей ушли в срок, а на гвозде остался порядок, которым двор продолжал пользоваться без меня.

До того, о чём я думал на мосту, оставалось далеко. Нужно было поставить такую же проверку на остальные соединения, а потом добиться, чтобы детали сразу выходили в заданных границах и кучки больше не требовались. Только тогда каждое следующее ружьё можно будет собрать без новой пригонки.

Но теперь я знал, как к этому идти.

К вечеру двор опустел. Последняя подвода давно ушла. Приказчик запер ворота, проверил засов и тоже отправился домой. Один за другим разошлись колодочники, потом ствольщики. Никанор Лукич ушёл раньше Голутвина и со мной не попрощался.

Я задержался у своего верстака. После трёх дней разбора требовалось привести инструмент в порядок. Напильники я очистил и разложил, железные обрезки ссыпал в ящик под верстаком.

У горна ещё тлели угли. Днём здесь почти не замечался жар, а теперь от него тянуло через всю пустую мастерскую. Света пока хватало, чтобы не зажигать лампу. Я убрал последний напильник и вытер руки ветошью. Можно было идти домой.

— Курбатов.

Я обернулся. Старый ствольщик стоял возле своего верстака. Я был уверен, что он ушёл вместе с остальными. Все три дня он работал молча, снимал меру с гвоздя, проверял стволы и возвращал её на место. За всё время мы не обменялись ни одним словом.

Теперь он направился ко мне. В руках у него ничего не было. Подойдя к верстаку, старик сунул руку под передник. Я сначала подумал про клеймо, которым он пометил меру, но на дерево лёг кусок ствола. По виду — старый. Металл потемнел, местами проступила рыжая окалина. Один край был неровным, с давним изломом. Не сегодняшний обрезок и вообще не из тех ружей, которыми мы занимались последние дни. Ствольщик подтолкнул его ко мне двумя пальцами.

— Ну и чья вина? — спросил старик.

Я взял обломок. Подошёл к окну и повернул излом к свету. На металле ещё сохранилось достаточно. С одной стороны грань была светлее. Рядом шла тёмная старая полоса. Я повернул обломок, провёл ногтем по краю и посмотрел с другой стороны.

Расслоина шла по шлаковой прослойке внутри самого металла. Не от поверхности и не от места, где ствол разошёлся при работе. Шов оставался целым. Трещина прошла в стороне от него. Я ещё раз повернул кусок к окну. Такое не появлялось от руки ствольщика.

Полоса пришла с пороком ещё до того, как её свернули и сварили в ствол. Дальше можно было сколько угодно ровно вести шов, править, сверлить и отделывать. Старая слабина от этого никуда не исчезала. Я уже видел такой излом.

— Не мастера вина, — сказал я. — Металл. Расслоина старая, пришла с полосой ещё до сварки.

Старик не ответил. В первый раз я произнёс почти те же слова посреди заводского двора. Вокруг толпились люди, Влас истекал кровью, а обломок разорванного ствола ещё не успел остыть. Тогда ответ никому не был нужен. Меня схватили за ворот и велели не лезть в чужое дело.

Сейчас двор был пуст. И один старый ствольщик слушал меня так, будто ждал этого ответа давно.

Он протянул руку. Я отдал ему обломок. Ствольщик подошёл к тому же окну, поднёс излом к свету и повторил всё, что только что делал я: повернул металл одной стороной, затем другой, провёл большим пальцем по тёмной полосе. На ней его палец задержался.

Старик вернулся и положил обломок на верстак между нами.

— Захар Кузьмич, — представился он. — Я знал Тимофея, твоего отца.

Захар Кузьмич коснулся пальцем старого излома.

— Когда этот ствол разорвало, твой отец сказал мне то же самое, — добавил он после паузы. — Слово в слово.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— А потом Тимофея осудили, — добавил Захар Кузьмич.

Глава 9.

Конец месяца я встретил в конторе Голутвина. На этот раз хозяина за столом не было. Его место занимал приказчик с карандашом за ухом. Перед ним лежали книга, счёты и небольшая кучка серебра. Он нашёл мою строку, провёл по ней ногтем и начал отсчитывать монеты.

— Вот твоё жалованье за месяц, мерщик, — сказал приказчик, отсчитывая монеты. — Только ты за неделю вперёд брал. Помнишь?

— Помню. Вычитай, — ответил я.

Приказчик отодвинул часть монет, щёлкнул костяшками счётов и потянулся к книге.

— Четыре рубля с полтиной остаётся, — сказал я.

Приказчик сверился со счётами и поднял на меня глаза.