После третьего исправления в мастерской перестали перешёптываться. Ковригин стоял, стиснув челюсти, и следил за движением пера. Когда писарь зачеркнул шестую отметку, слева осталось четыре замка, справа лежало шестнадцать.

Шабров вернул приёмщику латунный шаблон. Ковригин забрал его резче, чем требовалось, и спрятал в карман. Ни разу он не произнёс, что ошибся. За него это шесть раз сделал писарь, строка за строкой исправляя журнал.

За сорок лет я привык доверять не отчётам, а результату, который видел своими глазами. Теперь результат менял официальный счёт прямо передо мной, и наблюдать за этим было приятно. Четыре замка ещё оставались под вопросом, зато шесть уже вернулись в принятую партию — вместе с деньгами, которые артель четверть часа назад считала потерянными. Для начала более чем неплохо.

— После поверки изготовят новую мерку, — распорядился Ковригин, обращаясь к писарю. — Запиши.

Он застегнул сюртук и направился к двери. На пороге приёмщик остановился и напоследок посмотрел прямо на меня.

— Умный ты, Курбатов, — негромко произнёс Ковригин. — В полку умных любят.

Угроза прозвучала почти доброжелательно, оттого стала только яснее.

— До осени ещё далеко, ваше благородие, — спокойно ответил я.

На щеке Ковригина обозначился желвак. Он перевёл взгляд на писца.

— Идём, — бросил приёмщик.

Писец положил перо на лист, взял его левой рукой и пошёл следом. Когда дверь закрылась, ещё некоторое время все молчали. Федька всё ещё держал одну из моих досок.

— Дай ещё раз, — сказал мастер рядом с ним.

Парень протянул ему скобу. Мастер сам прогнал через неё доску, перевернул и проверил второй размер. Затем достал со своего верстака другую заготовку.

К столу подошёл ещё один человек. Федька подвинулся, освобождая ему место. Я не вмешивался и к скобам не прикасался.

— До холодов печь всё-таки переложим, — негромко сказал тот мастер, который уже успел попращаться с этими деньгами.

Тула пока ничего не поняла. И всё же сегодня победил я. Шесть замков вернулись в принятую партию, а четыре вместо немедленной переделки оставили до поверки мерки. Артель сохранила плату за шесть замков, а мастера продолжали проверять доски по моим скобам уже без подсказок. Удачный случай ещё можно было оспорить. Порядок, работавший в чужих руках, — гораздо труднее.

К вечеру мастерская снова опустела. За окном темнело, но свечу я зажигать не стал. Впервые за три недели мне не требовалось доказывать свою правоту ночной работой.

Недоимку, которую за мной числил староста, эта прибавка пока не закрывала. Зато впервые моя доля при расчёте выросла не из-за лишних часов за верстаком, а благодаря придуманному мной порядку.

Сегодня я имел право поспать.

На длинном столе больше не было двадцати замков. Принятые унесли. Четыре спорных замка сложили отдельно и до новой поверки решили не трогать. Мои семь досок лежали там же, где я их оставил, только теперь не ровным рядом. Их брали, мерили, прикладывали к измерительному ложу. Одна осталась возле самой скобы.

Я завернул обе меры в тряпку и услышал, как за спиной скрипнула доска пола. Шабров всё ещё был здесь. Хотя я думал, он ушёл вместе с остальными. Пров Игнатьич стоял возле своего верстака и смотрел не на меня, а на свёрток в моих руках.

— Сегодня оставаться не буду, Пров Игнатьич, — сказал я.

— Вижу, — уронил Шабров

Я убрал скобы за пазуху. Раньше на этом разговор закончился бы. Шабров назвал бы завтрашний урок, может быть, бросил бы на стол ещё работу. Теперь он молчал.

С улицы донёсся стук тележных колёс. Где-то через стену ударили молотком. Один раз, второй. Шабров подошёл к длинному столу и взял одну из моих досок, повертел в руках.

— Ты и вправду думаешь, что железка сможет ответить за человека? — спросил Шабров.

— За человека — нет, — ответил я. — Только за размер.

— Вот именно. У тебя теперь всё к размеру сводится, – буркнул он.

— Не всё, Пров Игнатьич, – возразил я спокойным тоном. – Но там, где от одного слова зависит чужой заработок, размер честнее слова.

Шабров положил доску на стол.

— Отец твой тоже думал, что железо скажет правду за него, — тихо произнёс старшой. — Оно сказало. Только его это не спасло.

Видимо, эти тихие слова должны были ударить меня сильнее любой открытой угрозы, но взгляда я не отвёл.

— Значит, железо своё дело сделало, — ответил я. — Правду сказало. А спасать человека должны люди.

Шабров долго смотрел на меня, но ничего не ответил. Затем надел кафтан, проверил карман с ключом и направился к двери. У порога он на мгновение задержался, однако так и не обернулся. Дверь закрылась, и я остался один.

Три недели назад этот человек молча отдал мне ночной верстак. Сегодня он увидел результат — и уже не смог его отвергнуть, даже если принять пока не сумел.