Дом стоял за Тулой, в стороне от большой дороги. Деревянный, широкий, с длинным крыльцом и отдельной псарней сбоку. Собаки заголосили ещё до того, как возок свернул к воротам. Во дворе ходил егерь со сворой, двое конюхов возились у сарая.

Гостей собралось человек пятнадцать. Несколько уже сидели в доме; из открытых дверей доносились голоса, тянуло табачным дымом, чаем и водкой.

Голутвина здесь знали. Ему кивали, с двумя господами он обменялся рукопожатиями. Во мне сразу признали работника при хозяине: посмотрели на ящик в моих руках и больше не замечали. За стол меня, разумеется, не позвали.

Я осмотрел двор. Для испытания места хватало.

— Можно вынести стол к сараю? — спросил я у егеря.

Егерь покосился на дом, словно проверяя, не распорядится ли хозяин иначе, затем махнул конюхам.

— Несите, — приказал егерь.

Стол поставили возле стены сарая. От него я пошёл через двор, считая шаги. Снег под сапогами сразу превращался в жидкую грязь. На пятидесятом шаге я остановился.

Егерь принёс колышек и молоток. Я сам вбил колышек, а конюхи установили возле него белёную доску. На доске я закрепил привезённый лист обёрточной бумаги шириной в полтора аршина. Затем вернулся к столу и прочертил каблуком линию, от которой предстояло стрелять из обоих ружей.

Пока я устраивал стрельбище, на крыльцо начали выходить гости. Сначала двое, затем ещё несколько человек, а вскоре там собрались почти все.

Последним появился хозяин дома — высокий сухой мужчина лет шестидесяти с лишним, в сером сюртуке. Ружьё он нёс сам.

— Его превосходительство, — негромко пояснил Голутвин.

По осанке хозяина я уже понял, что передо мной отставной генерал.

Льежское ружьё оказалось именно таким, какое обещал Голутвин: двустволка, тонкая гравировка на колодке, золото на скобе и ложа из ореха с красивым корнем. Всё, что должно было понравиться покупателю ещё до первого выстрела.

Голутвин поставил наш ящик на стол и поднял крышку. Рядом с бельгийцем моё ружьё выглядело почти бедным: один ствол, простая ложа, никакого золота и ни одной лишней линии.

Первым рассмеялся молодой господин в венгерке.

— И с этим вы собрались тягаться с Льежем? — Он указал на моё ружьё. — Да у вашего даже ствол всего один.

Несколько человек поддержали его усмешками.

— За один выстрел бельгиец тоже стреляет из одного ствола, — я спокойно встретил его насмешливый взгляд. — Считать будем не стволы, а дробины в круге, ваше благородие.

Смех стих не сразу, но молодой господин возразить не успел. К столу подошёл пожилой мужчина с густыми седыми бакенбардами и внимательнее осмотрел моё ружьё.

— Кто его делал? — спросил пожилой господин.

Голутвин уже было открыл рот, но говорить о ружье он поручил мне.

— Моя работа, ваше благородие. — Я выпрямился. — Иван Курбатов, из мастерской Афанасия Петровича Голутвина.

Пожилой господин перевёл взгляд с ружья на меня.

— Это не у того ли Курбатова отец казённую сталь подменял? — спросил он буднично, словно уточнял родство.

Разговоры вокруг сразу стихли. Голутвин побледнел.

— Позвольте, ваше… — начал Голутвин.

— Тимофей Курбатов был моим отцом, — перебил я. — Казённую сталь он не подменял. Это я докажу на сходе, где будут разбирать его дело. А сегодня мы проверяем ружья. Они оба здесь, условия для них одинаковые, и результат каждый сможет сосчитать сам, ваше благородие.

Генерал впервые вмешался в разговор.

— Правильно парень отвечает, — кивнул он. — Сегодня судим ружья, а не покойников.

Пожилой господин пожал плечами и снова посмотрел на стол. Не из деликатности — спор об отце просто перестал его занимать. Теперь ему было интересно, выдержит ли моё простое ружьё сравнение с бельгийским.

Я повернулся к хозяину дома.

— Ваше превосходительство, позволите взять один патрон от вашего ружья?

— Для чего? — Генерал задержал на мне взгляд.

— Проверю, подходит ли он к моему. — Я указал на лежавшие рядом ружья. — Хочу, чтобы оба стреляли одинаковыми патронами. Тогда и сравнивать их бой можно будет без оговорок.

— Дай ему один. — Генерал кивнул егерю.

Егерь достал из кожаной сумки шпилечный патрон и протянул мне. Картонная гильза, латунное донце, сбоку выступает шпилька. От моих патронов он отличался сразу: я вытягивал гильзу целиком из латуни и каждую проверял кольцом, поэтому она держала размер и годилась для повторного снаряжения. Здесь же латунным было только донце. Картон мог отсыреть, раздуться после выстрела и застрять в патроннике, а вытаскивать такую гильзу приходилось за выступающую шпильку. Для дорогого льежского ружья — обычный фабричный боеприпас. Для проверки надёжности — самое слабое место всей системы.

Я переломил своё ружьё, повернул патрон шпилькой к прорези и вставил в патронник. Гильза вошла без нажима, закраина легла на место, а шпилька точно попала в вырез.

Я повернул открытое ружьё так, чтобы стоявшие рядом могли убедиться сами.