— Первое ружьё — к Николе, — пообещал Голутвин. — Если Иван Тимофеевич железо пропустит.

Молодой господин отсчитал десять рублей и передал Голутвину:

— Принимайте заказ.

Голутвин достал из внутреннего кармана сложенный лист и карандаш. Записал имя покупателя, сумму задатка и срок.

Не успел он убрать деньги, как к столу подошёл второй господин.

— А второе возьмёте? — спросил второй покупатель.

— Возьмём, — обрадовался Голутвин. — Цена та же, задаток тот же. Только срок — к Рождеству.

Второй господин тоже отсчитал десять рублей. Голутвин внёс ещё одну строку и перечитал обе вслух, чтобы потом никто не спорил о сроках.

Я в разговор не вмешивался. Цену, задатки и сроки считал Голутвин. Моё ружьё уже сделало всё, что от него требовалось: два человека заплатили за ещё не изготовленные вещи, потому что собственными глазами увидели результат.

Егерь помог мне уложить его обратно в ящик, а когда рядом никого не осталось, сказал вполголоса:

— Хорошо кладёт и идёт ходко.

— На то и мерил, — ответил я и закрыл ящик.

Молодой господин в венгерке догнал меня у возка. В руках у него была двустволка — простая, без гравировки, ложа новая, а стволы старые, перечищенные до блеска.

— Раз уж вы мне делать будете, гляньте и на это. Взял на днях, а кладёт хуже генеральского.

Я переломил её. На казённой части каждого ствола стояло заводское пробное клеймо. Имени мастера не было нигде.

— Где брали, ваше благородие?

— В Заречье, у одного… Мокей его зовут. — Он усмехнулся. — Недорого.

— Когда? — мое лицо оставалось спокойным.

— Во вторник. — Он подумал. — Расписка дома лежит: я без бумаги денег не плачу.

Во вторник. Через пять дней после того, как Мокей пообещал больше не торговать казёнными стволами.

Клеймо ещё не доказывало кражу: завод мог продать стволы как лом. Для обвинения этого было мало, но достаточно, чтобы искать запись о списании.

— До нашего сравнения не продавайте это ружьё и в починку никому не отдавайте. — Я задержал взгляд на заводском клейме. — И расписку сохраните.

Молодой господин нахмурился.

— Вы полагаете, меня обманули?

— Пока рано судить. — Я указал на стволы. — Они старые, заводское клеймо есть, а имени мастера нет. Когда закончу ваше ружьё, отстреляем оба и промерим. Тогда будет о чём говорить с продавцом, если обнаружится неладное. А расписка не даст ему отпереться: мол, впервые вижу, не моё.

Молодой господин ещё раз взглянул на двустволку.

— Разумно, — согласился он. — Ружьё и расписку сохраню как есть.

Я достал нутромер, промерил оба канала у казны и у дула и записал числа на клочке обёрточной бумаги. Предупреждать Мокея я не собирался. Он уже знал, что я умею искать. Пусть пока не знает, что нашёл.

Обратно мы ехали уже в темноте. Снег закончился, а дорогу прихватило тонким льдом, и колёса иногда соскальзывали в колею. Голутвин долго молчал, потом достал деньги и пересчитал один раз, затем второй. Отделил часть и протянул мне:

— Два задатка взял. С этого — твоё.

Я пересчитал полученные пять рублей и убрал за пазуху.

— С понедельника начинаем две колодки. — Голутвин загнул два пальца. — Никанору сам скажешь.

— Скажу. — Я кивнул. — Он просил, чтобы над нашей работой больше не смеялись. Теперь узнает, что её заказывают.

Больше похвалы мне не было. При господах она поднимала цену, а здесь мы снова считали деньги. Условие Голутвина было закрыто, и ружьё стало товаром. Деньги на железо для переделочного затвора к шестилинейке теперь были, мастером меня назвали вслух. На вопрос про отца я тоже ответил вслух и именно так, как хотел. Только до схода этот ответ не доедет. Из тех пятнадцати человек никто не придёт на Введенье и не скажет обществу, что поручается за Ивана Курбатова. А две бумаги в книге Сушкова уже лежали. До схода оставалось пятнадцать дней.

В понедельник приказчик с утра внёс оба задатка в книгу. Никанор Лукич забрал две колодки и унёс к себе.

— Курбатов, к вечеру размеры ему отдай, — сказал Голутвин.

Матвей перехватил меня у верстака:

— Ну? Показал им, где раки зимуют?

— Два ружья заказали. — был мой ответ. — Задатки уже у хозяина.

Матвей уважительно хмыкнул:

— Показал так показал, мерщик.

В обед я пошёл к Сушкову. В лавке всё стояло на прежних местах: конторка, весы, клеймёные гири сбоку. Тихон Ларионович сидел за книгой и поднял глаза, когда я положил перед ним сложенный лист:

— Чего надо?

Я развернул список:

— Полосу, пруток и пружинную сталь.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Много?

— По списку.