— Сначала считайте, — посоветовал Голутвин. — Здесь ошибка дороже лишней минуты.

Он принёс обёрточную бумагу, разделил её на шесть листов и стал перекладывать на каждый готовую сотню, чтобы дробь не смешалась.

Когда на столе наконец лежали шесть отдельных кучек по сто дробин, во дворе почти не разговаривали.

Голутвин наклонился к моему уху:

— Ты заставил их дробь считать, Курбатов.

— Так вы же сами меня поддержали, Афанасий Петрович. — Я едва удержался от улыбки.

— А куда деваться? Раз уж ты при всех предложил — отступать поздно. — Голутвин покосился на гостей. — Только я думал, они егерю велят. А они вон сами, по одной… Генерал тоже.

— Зато когда наше возьмёт верх, со счётом спорить не станут. — Я чуть улыбнулся. — Сами ведь считали дробины.

Голутвин повернулся ко мне:

— Ты сперва выиграй, Курбатов. Потом улыбаться будем.

Ещё ни одно ружьё не выстрелило в мишень, а правила испытания господа уже приняли, выполнили и начали считать своими. Теперь любой результат принадлежал не мне — он принадлежал всем, кто стоял возле стола.

Дробь зарядили при всех, и первым стрелял "бельгиец". Егерь встал на черту и выстрелил. Лист сняли. Двое господ сами обвели круг вокруг густой части и насчитали сорок пять дробин. Записали прямо на листе.

Следующим стреляло моё ружьё — той же дробью и с той же черты. Отверстия считали двое, вслух, и к пятидесяти голоса у них стали тише. Насчитали семьдесят. Лист положили рядом с первым, и молодой господин в венгерке наклонился над ними так низко, будто собирался пересчитать сам.

— Дробь точно в зарядах одинаковая? — предсказуемо засомневался молодой господин в венгерке.

— Все шесть сотен отсчитаны из одной чаши и вашими руками, — напомнил я. — Но сомнение проверяют, а не отбрасывают. Следующие два заряда пересчитайте дважды. Потом сами решите, какой пойдёт в бельгийца, а какой — в моё ружьё. Я к ним даже не прикоснусь.

Генерал посмотрел на молодого господина.

— Пересчитайте, — распорядился генерал. — Чтобы к дроби больше не возвращаться.

Две следующие сотни разобрали заново. Сначала считал молодой господин, затем его результат проверил пожилой мужчина с бакенбардами. После этого генерал сам указал, какой заряд отдать каждому ружью.

Егерь при всех зарядил оружие и выстрелил с той же черты. Листы сняли, круги обвели заново.

— У бельгийца сорок восемь, — объявил молодой господин после подсчёта.

Он перешёл ко второй мишени и считал уже молча.

— У ружья Курбатова семьдесят три, — произнёс молодой господин.

Теперь цифры назвал тот самый человек, который усомнился в дроби. Больше на неё никто не ссылался.

Третью сотню для каждого пересчитали молча. Выстрелили оба: бельгиец положил в круг сорок четыре дробины, моё — шестьдесят девять. Листы сняли и передали по кругу. Один господин приложил их друг к другу, другой пересчитал отверстия ещё раз, третий пошёл к доске и посмотрел на неё сам.

Генерал сложил мои три листа стопкой и сказал всей компании:

— Три листа подряд, господа. Один лист бывает всякий, но три на удачу не спишешь.

Возражений больше не было. Генерал ещё раз глянул на три пары листов и повернулся ко мне.

— Три выстрела подряд случайностью уже не назовёшь, — сказал генерал. — Хорошая работа, Курбатов.

— Листы остаются у вас, ваше превосходительство, — я указал на пробоины в бумаге. — Если кто усомнится в нашем счёте, сможет пересчитать сам. Хоть завтра, хоть через год.

Генерал одобрительно кивнул.

— Вот это мне нравится, — произнёс генерал. — Не «поверьте мастеру», а бумага с отверстиями.

— Во дворе ружьё показало то же самое, ваше превосходительство, — вступил Голутвин. — Мастер Курбатов не на одном удачном выстреле сюда приехал.

Афанасий Петрович говорил спокойно, но смотрел на меня так, будто только сейчас понял, что именно выросло в углу за его горном. Он больше не держался у края стола. Теперь Голутвин стоял рядом со мной и открыто называл ружьё работой своего двора, а меня – своим мастером.

Под рёбрами разлилось знакомое тепло. Не от похвалы — от трёх серий, лёгших именно туда, куда я рассчитывал. В прежней жизни такое чувство приходило на полигоне, когда расчёт впервые превращался в отверстия на мишени.

Молодой господин в венгерке дождался, пока разговоры стихнут.

— Курбатов, — обратился ко мне он. — Я над вашим ружьём смеялся. Напрасно.

— Вы зато считали честно, — ответил я. — Остальное уже неважно, ваше благородие.

Кто-то усмехнулся, но теперь не над ружьём.

Генерал положил бельгийца рядом с моей одностволкой.

— Моё ружьё богаче отделано и стоит наверняка дороже, — сказал генерал. — А дробь кладёт хуже. Отчего?

— Потому что отделка работает на глаз, а дробь ведёт ствол, — ответил я.

Я указал на дульную часть своего ружья.