Тогда я положил рядом второй свёрток и развязал его. Сначала достал калибр, затем старую меру. Мокей смотрел на них дольше, чем требовалось человеку, который не понимал, что перед ним. Калибр он взял, повертел в пальцах и вернул на стол. Меру трогать не стал.

— И что это должно мне показать? — спросил Мокей.

Я положил меру отметками вверх.

— По ней сделали сорок восемь ружей, — ответил я. — Вот зарубка Никанора Лукича, рядом клеймо Захара Кузьмича, а здесь моя буква «К». Эти три знака поставили, когда меру признали рабочей.

Мокей наклонился над железкой.

— Клеймо Кузьмича знаю, — сказал он.

Я перевернул меру и провёл ногтем по глубокой поперечной черте:

— А эту зарубку сделали, когда меру выбраковали. С того дня по ней больше ничего не мерили. Дата стоит в журнале.

— В журнале, который ведёшь ты, — заметил Мокей. — Захочешь — и вчерашнюю запись прошлым месяцем поставишь.

Я посмотрел на него внимательнее. О том, кто вёл журнал Голутвина, я Мокею не говорил. Значит, его человек во дворе передавал не только разговоры у верстаков.

— Журнал веду я, — кивнул я. — Но первую поверку своей рукой записал приказчик. Выдача этой меры стоит уже в другой, расходной книге: число, моя фамилия и подпись. А метки Никанора Лукича и Захара Кузьмича стоят на самом железе. Чтобы передвинуть дату, мне пришлось бы подделать две хозяйские книги и уговорить двух старых мастеров забыть собственные знаки.

Мокей посмотрел уже не на железки, а на меня:

— И что с того?

Я взял калибр:

— Любая деталь сохраняет след меры, по которой её делали.

— Каким образом? — спросил Мокей.

— Размером. — Я положил калибр рядом со старой мерой.

— Размер у всех один. — Мокей откинулся на спинку стула, словно наконец поймал меня на глупости.

— Должен быть один, — поправил я. — Только две меры никогда не бывают совершенно одинаковыми. Одна проходит чуть плотнее, другая свободнее. У одной край снят так, у другой иначе. Если знать, куда смотреть, эта разница остаётся на железе.

Мокей снова посмотрел на старую меру:

— Выходит, железо помнит, чем его мерили?

— Не чем мерили, а какой размер ему оставили. —Я положил калибр рядом с мерой: — По этой мере сделали первые сорок восемь ружей. После поперечной зарубки в работу пошла новая — та, что сейчас висит во дворе. На обеих стоят знаки Никанора, Захара и моё «К». Поэтому деталь из первой партии можно отличить от тех, что сделали после замены.

Мокей помолчал, потом спросил:

— Допустим, первую партию от остальных отличишь. Дальше что?

— Дальше посмотрю заводское пробное клеймо, — ответил я. — Оно подскажет, когда ружьё прошло приёмку. Так можно добраться до нужной партии.

— И что ты этим докажешь?

— Одной мерой — ничего, — я оставил калибр на столе и посмотрел на Мокея. — Но найдётся ружьё, покупатель назовёт продавца, а в заводской книге отыщется запись о списании. Тогда можно будет выяснить, через чьи руки прошёл казённый лом, прежде чем стал новым ружьё

Мокей накрыл ладонью раскрытую книжку:

— Всё это у тебя есть?

— Не скажу, что у меня есть, — ответил я. — Скажу только, чего пока не делаю: никого не ищу и никуда с этим не иду.

Самовар шумно закипел. Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга.

В прежней жизни это называлось прослеживаемостью: по готовой детали можно было восстановить партию металла, время изготовления и всех, через чьи руки она прошла. На заводах такую цепочку приходилось выстраивать месяцами. Здесь её начало сложилось почти само: журнал, две меры, зарубки и клейма. По отдельности они ничего не доказывали. Вместе уже указывали дорогу.

До сегодняшнего утра я и сам не задумывался, что у меня появилось. У Мокея против меня были две новые строки и девятнадцать старых. За ними стояли заводская недостача, обвинение в пособничестве и арестантские роты. У меня против него пока была лишь возможность протянуть след от списанного железа до готового ружья. Для суда этого было мало. Для человека, привыкшего заранее считать убытки, — достаточно.

Про жандарма я не упомянул. Не из жалости к Мокею. Чужую силу легко позвать, но нельзя заставить остановиться там, где тебе удобно. Начнут с него, а закончат мной.

Мокей постучал пальцем по столу:

— Выходит, теперь по всякой железке прежнего хозяина найдёшь?

— По всякой — нет, — покачал головой я. — Но казённое железо при желании проследить можно.

— И понесёшь всё это куда следует? — прищурился Мокей.

— Если бы собирался, сейчас сидел бы не здесь, — я положил руки на стол. – И не говорил бы с тобой.

Улыбка Мокея стала спокойнее:

— Вот теперь говоришь по делу, — признал он. — Чего хочешь?

— Две новые строки вычёркиваешь, старые долги больше не поднимаешь, — перечислил я. — И казённых стволов больше ни у кого не покупаешь и никому не продаёшь.

Мокей помолчал, прикидывая цену моих условий.

— Полезного человека иной раз себе дороже за горло держать, — произнёс он наконец. — А пяти замков твоих я всё равно не дождусь. Это я ещё к Покрову понял.