– Особенно без подготовки и под действием зелья, которым ты меня накачал, – я выдержал его взгляд. А глаза у него серые, пустые, с таким стеклянным отливом. Как будто ненастоящие. Такие бы чучелу волка подошли или там медведя. Не человеку. Я чётко видел собственное в них отражение, а вот самого Евгения – нет. – У меня, между прочим, сердце остановилось.

– Это побочный эффект, – он скривился сильнее, кажется, раздражаясь от понимания, что именно он ошибся. – Я рассчитал дозу точно. Но иногда случаются неудачи.

Конечно.

А иногда такие, от которых можно и отъехать.

– Просто индивидуальная реакция организма. Предусмотреть невозможно. Но ты жив. И убедился, что я тебе не враг. У меня не было намерений навредить.

Говорю же, тут ни у кого таких нет. Тут, куда ни плюнь, все только с добром. А что это добро так и норовит поперек горла стать, это уже детали. Но спорить я не стал, махнул рукой и сказал:

– И вправду. Я жив. Вроде как цел. Даже отпустить завтра обещались. Но больше так не делай.

Евгений выдохнул, кажется, с облегчением.

– Не буду. Да и не понадобится. Самое сложное – проложить тропу. А когда она уже есть, то остаётся лишь пользоваться. Выйти на ту сторону можно будет усилием воли.

Вопрос, моей ли. Что-то, наверное, проклятье, подсказывало, что не только моей.

– Но я не думаю, что Василий станет рисковать своим сыном.

Я бы не был так уверен. Но всё одно кивнул. К чему спорить? Мы вот диалог выстраиваем. Пытаемся.

– Он бы и сейчас не стал, но ты же понимаешь, в каком он оказался положении. Ему нужно было поговорить с тобой. И сделать это в безопасном месте, в таком, где никто не помешает беседе и не подслушает.

Даже сам Евгений? Но скепсис я оставил при себе, кивнул и сказал:

– Понимаю.

А и вправду понимаю. Там, в межмирье, тихо и безлюдно. И вправду, никто не помешает, никто не подслушает. И деваться мне от собеседника тоже некуда.

Евгений снова осклабился.

– Я рад. Василий много о тебе рассказывал.

Ложь. Но звучит так искренне, что прямо хочется верить.

– Он сильно переживал, когда узнал, что ты исчез…

– А о других не переживал?

– Понимаю. Ты на него обижен. Даже где-то ревнуешь, – Евгений кивнул и рожу скроил участливую. – Он ведь так и не женился на твоей матери. И тебя не признал. К сожалению, обстоятельства его жизни не позволяли обзавестись настоящей семьёй. Но он всегда вспоминал о тебе с особым теплом. Другие его дети… Василий почти их и не знал.

А Савку, значит, знал?

Хотя, кажется, понимаю, к чему эта задушевная беседа. Голос у Евгения вкрадчивый, такой ласковый и одновременно с этим тягучий, что мёд. Его хочется слушать.

И верить всему, что сказано.

Мозги правят?

А логично. Сперва папенька кнутом махнул, а теперь Женечка с пряником явился. Теоретическим. Или не совсем, чтобы пряником, но лишь обещанием его.

– Они принадлежали роду Громовых, а не ему. И воспитывали их именно в преданности роду. Василий не имел возможностей повлиять на процесс…

Поёт, как по писанному.

– Ты – другое дело. Он полюбил твою мать…

Слушаю.

Киваю. Только медовый голос этот уже не действует. Он ластится, обнимает, оседая на коже сладкой патокой. Но тени с радостью её тянут внутрь. Я же слушаю превнимательно и наблюдаю за менталистом, который от натуги побелел, а на лбу испарина проступила. Значит, эта песня ему дорого обходится.

– Ты его настоящий наследник. Не по праву рождения, но по духу, по силе. И когда он вернётся, Громовы обретут славу и силу, которой никогда прежде не обладали. И власть небывалую.

Рот приоткрыть.

Глаза в глаза вперить, в эти вот стеклянные, и смотреть внимательно, не моргая. Евгений прямо выдохнул с облегчением. И с новым энтузиазмом пошёл по ушам ездить.

Про папеньку рассказывать, страдавшего в разлуке.

Скитавшегося.

Разочаровавшегося во всём. Осознавшего, сколь многое для него значит семья. Про то, как он издали, не смея приблизиться, наблюдал за мной. Как гордится успехами и желает поскорей прижать к отеческой груди. Прям ещё немного и разрыдаюсь от умиления.

И да, на слезу прилично так прошибает. Я даже носом шмыгнул, чтоб не разочаровывать человека-то. И Евгений с облегчением кивнул. Ага. Значит, это часть процесса внушения. Любовь к папеньке, точнее желание эту любовь заслужить.

А ведь с настоящим ребенком, тем более Савкой, могло бы и сработать.

К счастью, я не ребенок.

– Жрать? – деловито поинтересовалась Тьма, втянув липкую силу. И Призрак молча присоединился к просьбе. Менталист сидел рядом, такой близкий, доступный и сладкий в их понимании.

– Нет. Пока нет. Хотя… погоди. А ты можешь, допустим, не сразу его целиком, а вот тихонечко силу потянуть? Как это мелкие твари делают? Главное, незаметно.

Он и так вон умотался, а мы ещё больше умотаем. Пусть решит, что перенапрягся, со мной работая.

Тьма заворчала, но, кажется, согласилась. И тёмное облако тумана растеклось под ногами Евгения, обняло эти ноги и протянулось в штанины, спеша добраться до кожи.

Вот так.

Будет знать, как детей травить.