Мне приходится физически сдерживать себя, чтобы не броситься им навстречу, не потащить ее к алтарю, чтобы ускорить это представление. Потому что больше, чем желание, чтобы она официально стала моей, я жажду увидеть ее реакцию на медовый месяц, который я забронировал для нас. И наконец обладать ею – сдержать обещание, которое я дал ей в Вегасе. Я буду трахать ее так сильно.

К тому времени, как они достигают алтаря, я тверже гранита и отчаянно пытаюсь скрыть это. Я прочищаю горло, меняя позу, и протягиваю руку, и когда Лени вкладывает свои пальцы в мои, я чувствую легкую дрожь, пробегающую по ней.

Нервы.

Я сжимаю нежно, пытаясь предложить утешение, не выдавая, насколько сильно я затронут ее прикосновением.

– Ты видение в белом, bellezza, – шепчу я, и ее губы изгибаются в маленькой, нервной улыбке.

– Ты тоже неплохо выглядишь в этом смокинге, Ромео.

Мое сердце сжимается от ее попытки шутить. Я улыбаюсь в ответ и веду ее к ожидающему священнику, который немедленно начинает церемонию. Он бубнит бесконечно, его слова становятся далеким белым шумом в моих ушах. Все, на чем я могу сосредоточиться, – это то, как Лени смотрит на меня. Как ее пальцы сжимаются вокруг моих. Как мое сердце, кажется, расширяется в груди, чем дольше я смотрю в ее красивые глаза.

Это не реально. Это брак по контракту. Мы просто притворяемся влюбленными.

Но стоя здесь, перед священником, в окружении моей семьи, ее семьи и половины города, я осознаю то, что заставляет мой желудок скручивать, а горло сжиматься.

Я больше не притворяюсь. Не притворялся уже некоторое время.

И это проблема. Большая, блядь, проблема.

Время проходит в тумане, пока мы движемся по течению.

Мы обмениваемся клятвами – стандартными обещаниями любви, защиты и заботы, которые нам продиктовал священник. Мы произносим их так, будто имеем в виду каждый слог. И в моем случае я имею. Потому что, когда я смотрю в глаза Лени, вижу, как они заволакиваются непролитыми слезами, эти слова перестают быть просто представлением. Они становятся моими. Каждое гребаное слово.

Любить ее. Защищать ее. Лелеять.

Убить любого, кто посмеет причинить ей вред или отнять ее у меня.

Затем священник объявляет: – Властью, данной мне, я объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Наконец-то.

Мой мир фокусируется с остротой бритвы, когда я наклоняюсь и сливаю свой рот с ее. Я намеревался сделать это мягким, нежным, подходящим для зрителей. Но затем ее губы приоткрываются, ее язык робко касается моего, и все мои благие намерения вылетают в окно.

Моя рука скользит в ее волосы под фатой, наклоняя ее голову так, чтобы я мог углубить поцелуй, завладеть ее ртом так, как я фантазировал все утро. Наши языки сплетаются, пока мое сердце бешено колотится. И когда она тает в моих руках с дышащим стоном, который идет прямо в мой член, я почти забываю, где мы.

Рев одобрения пробивается сквозь туман достаточно, чтобы я оторвался от нее. Губы Лени припухли, щеки раскраснелись, и она смотрит на меня так, будто я только что переписал всю ее вселенную. Хорошо. Потому что она определенно переписала мою.

Прием, последовавший за этим, – чистая пытка, замаскированная под празднование. Каждая минута, которая тянется, – это еще одна минута, когда я не могу обладать ею наедине, еще одна минута, когда я вынужден улыбаться, вести светские беседы и притворяться, что не хочу перекинуть ее через плечо и исчезнуть в ночи. Но я крепко держусь за свой контроль.

Всего несколько часов.

Я благодарен за свое терпение, потому что Лени преображается во время приема, смеясь громче, чем я когда-либо видел, с женами моих братьев. Мои губы изгибаются, когда я смотрю на нее, жар бежит горячо и безрассудно по моим венам. Должен ли я гордиться или быть в ужасе от того, как отчаянно я хочу, чтобы она продолжала улыбаться именно так?

Джианна и Элира вытаскивают ее на танцпол, а Эмилия подходит ко мне с напитком, ее выражение серьезно. – Не испорти это, – предупреждает она. – Она мне нравится, хорошо? Так что постарайся не причинить ей боль.

Слишком поздно.

Я не говорю ей, что теперь этот поезд не остановить, что ни у одного из нас нет шанса выйти из этого невредимым. Мы оба уже слишком глубоко.

Прием тянется бесконечно – пока наконец я не могу выдержать больше ни минуты. Я встаю и ловлю взгляд своей жены через танцпол, дергая головой в сторону выхода в четком сигнале, что наше публичное выступление окончено. Остальные могут продолжать вечеринку без нас.

Ее щеки розовеют от того, что она видит в моем выражении, но она кивает и начинает пробираться ко мне, принимая последние объятия и пожелания удачи от женщин, которые стали ее сестрами.

К тому времени, как мы выскальзываем из зала, на улице темно. Поздно.

Моя машина ждет у главного входа, фары приглушены. Я помогаю Лени сесть на заднее сиденье, и она погружается в кожу, будто ее конечности наполнены бетоном.