Неужели я действительно на мгновение подумала, что она может попытаться вести себя как нормальная мать? Что она может спросить, почему я не пришла домой прошлой ночью? Что она может задуматься, кто этот таинственный мужчина и что он хочет от меня в обмен на всю эту щедрость? Что она может вообще обо мне беспокоиться?

Я фыркаю, бросая рюкзак на кровать и расстегивая молнию с излишней силой.

– Просто говорю, – продолжает она, не замечая, что только что снова причинила мне боль. Или ей просто все равно. – Новый шикарный дом – это хорошо, но нам нужно есть и покупать вещи.

Грубые, злые слова теснятся в моем мозгу, пытаясь вырваться из горла, и я так сильно прикусываю губу, что пробиваю кожу, и на язык проливается вкус крови. Контроль, Лени. Контроль. Я глубоко вдыхаю. – Ты не получишь никаких денег. – Мой голос звучит обманчиво спокойно. – Мы заполним ваш дом продуктами и всем остальным, что может понадобиться. Но никаких денег.

– Что? Почему нет?

– Ты только что спросила меня почему нет?! – Мой контроль ломается, голос срывается почти на визг. Я закрываю глаза, снова глубоко вдыхая. Когда я открываю их, она сверлит меня взглядом. – Потому что я не уверена, что ты не потратишь их на апиоиды. Серьезно, мама, тебе нужно прекратить. Если не ради себя или меня, то ради Итана. Ты видела, с кем он в последнее время общается? Я надеюсь, что смена обстановки поможет ему. – И тебе тоже.

– О, вот что ты теперь обо мне думаешь? – Она усмехается, скрещивая худые, покрытые следами от игл руки на груди. – Ты и твой новый мужчина сидите и хихикаете над матерью-наркоманкой?

– Мы с Ромеро обсуждаем тебя в последнюю очередь. – Я встречаю ее взгляд своим. – Будь реалисткой, мама.

Она делает гневный шаг вперед, поднимая дрожащий палец, чтобы указать на меня. – Я хочу, чтобы ты знала, что я все еще твоя мать, и я не потерплю такого неуважения от тебя, Шарлин.

– Меня зовут Лени. А теперь выйди из моей комнаты. Мне нужно собираться, и у меня нет настроения сейчас с тобой ругаться. Мое терпение на пределе. – Я поворачиваюсь к ней спиной и подхожу к шкафу, хватая охапку одежды, чтобы бросить ее в рюкзак.

– Прости?

Ее тон раздражает, подливая масла в уже горящий во мне огонь. – Ты слышала. – Мой голос сдавлен от сдерживаемого гнева. – Тебе вообще есть до меня дело? До Итана? Я прихожу домой и говорю, что встретила мужчину, что влюбилась и выхожу замуж, но ты даже не удосуживаешься спросить, как, черт возьми, его зовут или как мы познакомились! – Слова продолжают литься, громче, резче. Я больше не могу их остановить – я просто срываюсь.

Все мое тело трясется от ярости, когда я делаю шаг к ней, и вся обида, боль и предательство, которые я когда-либо чувствовала к ней, выходят на поверхность.

– С тех пор как мы потеряли папу, мне пришлось стать главой семьи, потому что ты растворилась в... этом. – Я указываю на нее, на ту пустую оболочку, в которую она превратилась. – Мне пришлось стать матерью и отцом для Итана, когда я сама была еще ребенком. Я следила, чтобы он серьезно относился к учебе. Я платила за ипотеку. Покупала продукты. Чинила вещи по дому, только чтобы обнаружить, что еще больше мебели пропало, потому что ты продала ее, чтобы финансировать свою зависимость.

Я теперь кричу, мне уже все равно, устраиваю ли я сцену. – Ты когда-нибудь задумывалась о том, через что я прохожу? Откуда я беру деньги?! Я, блядь, выплатила кредит в сорок тысяч, который вы с Итаном потратили на непонятно что, и при этом ты ни разу не подумала спросить, как я, безработная девушка с GED3, справилась с этим. Все, что тебя волнует, – это деньги, наличные, чтобы ты могла получить следующую дозу наркотиков, которые ты нюхаешь и вкалываешь себе в руки!

Пощечина была неожиданной. И она прилетела так быстро, что моему мозгу понадобилась секунда, чтобы осознать, что острая боль на щеке реальна, когда моя голова отворачивается в сторону. На мгновение комната кружится, жар пронзает кожу. Но шок ошеломляет меня больше, чем физическая боль.

Я прижимаю дрожащую руку к лицу, глаза горят от слез, которые я отказываюсь проливать, глядя на маму в полном неверии. Она никогда не поднимала на меня руку. Никогда.

Она тоже смотрит на меня, руки сжаты вместе, сожаление мелькает в ее глазах – но она не извиняется. Она не берет свои слова обратно. – Что бы ни случилось, – говорит она ломким голосом, – я все еще твоя мать.

И затем она уходит, оставляя меня наедине с эхом ее слов и жжением от ее ладони на щеке.

Мои губы приоткрываются, когда я смотрю в пустой коридор. Слезы приходят горячие и быстрые, затуманивая зрение. Я яростно вытираю их, горло болит от комка, застрявшего там.

Я всегда подозревала, что мать, которая была у меня до того, как все пошло прахом, исчезла, но это подтверждение причиняет адскую боль. Это причиняет боль способами, о которых я не знала. Иметь мать и в то же время не иметь ее вовсе.