Она морщится. – Поверь мне, так и есть. У тебя нет сахара или сиропа?

Я делаю голос строгим. – Если бы был, я бы добавил. А теперь пей. – Ее губы сжимаются, но она послушно залпом выпивает чай, вздрагивая, когда глотает.

– Хорошая девочка, – говорю я и подмигиваю для убедительности.

Она закатывает глаза с вызовом, но по ее щекам разливается розовый румянец. Я хмурюсь. Почему она краснеет? Женщины – удивительные, сложные создания.

Я ставлю свой кулинарный триумф перед ней, гордость распирает грудь. – Надеюсь, ты голодна.

– Умираю с голоду, – объявляет она, садясь на стул. – Спасибо.

Я смотрю, как она набирает яйца вилкой и отправляет в рот. Ее брови сходятся, и хотя она пытается скрыть это, я замечаю дергающийся глаз и крошечную гримасу, мелькающую на ее лице, прежде чем она заставляет себя расслабиться. – Настолько плохо?

Она проглатывает и улыбается мне. Фальшивой улыбкой. – Нет, нет, все отлично.

Господи, она ужасная лгунья.

Не думая, я обхожу стойку, беру ее вилку и пробую кусочек. Я морщусь. Блин трудно жуется, яйца слишком соленые – и, каким-то образом, в них действительно есть кусочки скорлупы. – Черт.

– Первый раз готовишь? – Ее улыбка теперь мягкая, искренне забавная.

– Ты должна видеть, сколько попыток в том мусорном ведре. Не улыбайся – нет, не смейся. – Но я сам борюсь с улыбкой, когда она делает именно это, ее глаза становятся такими светлыми, что в утреннем свете они почти голубые. Звук вырывается из нее, теплый и безудержный, и прежде чем я замечаю что-то еще, она соскальзывает со стула…

…прямо в мое пространство. Мое сердце делает сильный удар, когда кровь устремляется вниз, мой член твердеет от того, как близко она находится. Ее смех затихает, когда она осознает нашу близость. Ее зрачки расширяются, и на мгновение воздух потрескивает от возможностей. Затем она кладет руки мне на грудь и толкает, и я не могу сдержать смешка, когда отступаю, чтобы пропустить ее.

Она прочищает горло и направляется прямо к мусорному ведру, цокая языком, заглядывая внутрь. – Готовка, похоже, не твой конек, дорогой. Похоже, я буду поваром в этих отношениях.

– Дорогой? – Ласковое обращение приковывает все мое внимание.

– Нет? Ты предпочитаешь что-то другое? Милый? Детка? Любимый? Или что-то на итальянском? Тогда мне придется поискать ласковые обращения. – Ее голос игривый, но она избегает моего взгляда, когда начинает убирать мой беспорядок.

– О чем ты говоришь? Что ты делаешь? – Но я заворожен. Все, что она говорит и делает, притягивает меня глубже в ее орбиту.

– Если мы собираемся притворяться влюбленными, мне нужно называть тебя как-то мило, верно? Ты уже называешь меня bellezza.

Она такая чертовски милая, что я улыбаюсь.

– А что касается того, что я делаю – я готовлю нам завтрак. Чтобы отблагодарить тебя за чай. Как бы ужасен он ни был на вкус, должна признать, мне уже становится лучше.

Она двигается по кухне с удивительной уверенностью, босиком и расслабленно, напевая под нос, пока переворачивает что-то на сковороде. Я предлагаю помочь раз – может, два, – но она каждый раз отмахивается, даже не поднимая взгляда.

То, на что у меня ушел час и несколько неудачных попыток, она делает за тридцать минут. И при этом без единого пятнышка грязи.

Она ставит передо мной тарелку, уставленную золотистыми блинами и пушистой яичницей, пар все еще поднимается, и у меня текут слюнки, даже прежде чем я поднимаю вилку. Пахнет божественно. Затем я откусываю кусочек, и мои глаза непроизвольно закрываются. На вкус точно так же, как готовила моя мама.

– Что? Не вкусно?

Я заставляю себя улыбнуться, открывая глаза. – Нет, все идеально. – Мой голос звучит хрипло от неожиданных эмоций, поэтому я прочищаю горло. – Спасибо.

Она сияет, садясь напротив меня. – Пожалуйста. И с сегодняшнего дня ты официально изгнан с кухни.

Затем, внезапно, она наклоняется вперед и проводит тыльной стороной ладони по моей щеке. Простое прикосновение электризует каждое нервное окончание, и моя вилка с грохотом падает на тарелку, горло сжимается.

Ее глаза расширяются от моей реакции, и она отдергивает руку. – Прости, у тебя была мука. – Она показывает мне белый порошок на руке как доказательство.

– Все в порядке, – говорю я, снова прочищая горло.

После этого мы едим в неловком молчании, слышен только звон столовых приборов о тарелки. Она первой нарушает тишину.

– Мне стоит пойти домой после завтрака. Мама, наверное, волнуется. Вчера была первая ночь, которую я не провела дома.

Ее первая ночь вдали от дома? Что это за жизнь, где у нее никогда не было ночевки, она никогда не проводила ночь где-то еще?

Я киваю, не упоминая, что попросил Майкла взломать ее телефон прошлой ночью, чтобы получить номер матери.