— Эван, старина, — сияет Бенджамин, протягивая мне свое подношение, укутанный в тяжелое зимнее пальто и шапку от «Берберри». — Джоз сказала, что ты сегодня можешь быть один. Она хотела, чтобы я принес тебе десерт.

Я сглатываю, слова по-прежнему ускользают от меня. Я не… стала бы она?.. А если и так, зачем присылать Бена?

В животе образуется черная дыра. Этот парень считает меня своим другом, и сейчас он стоит на моем пороге в Рождество – в день, когда я чувствую себя более одиноким, чем когда-либо, – и принес десерт.

Я ненавижу этого человека больше, чем кого-либо в своей жизни. Он виновен в том, что увел у меня жену. Он виновен в том, что разрушил мою жизнь. Без него все было бы по-другому.

Я не был бы так чертовски одинок.

Это он виноват.

Но почему-то я чувствую себя самым виноватым ублюдком на свете.

У меня нет выбора, кроме как открыть дверь и впустить его.

— Спасибо, — бормочу я, выбитый из колеи его присутствием.

Бенджамин переступает порог, стряхивая снег с ботинок на коврик у входной двери. Он ставит блюдо на столик в прихожей рядом с собой.

— Надеюсь, тебе понравится. Моя жена отлично печет, — говорит он.

Я провожу языком по зубам, бросая взгляд на завернутый в фольгу десерт. Я на мгновение отвлекаюсь, гадая, что внутри, гадая, почему она мне что-то приготовила.

Я настолько отвлечен, что даже не замечаю, как это происходит.

Два кулака хватают меня за воротник футболки, впечатывая в стену. Воздух вышибает из легких, как будто меня ударили исподтишка.

Рука Бенджамина жестко и крепко придавливает мое горло.

— Но в людях она разбирается отвратительно.

Он знает.

Я смотрю в его глаза и понимаю, что он знает.

Блядь.

Все кончено.

Мой спектакль окончен.

Но почему-то… мне кажется, что все закончилось задолго до этого момента.

Шок проходит, я собираюсь с силами и отталкиваю его. Он отшатывается. Его челюсть дергается, ноздри раздуваются. Неверие запечатлелось в каждой гневной морщинке на его лице, пока он качает головой.

— Очевидно, я такой же дурак, как и она.

Я тяжело дышу, часто и прерывисто. Адреналин бежит по моим венам, и я готов сражаться, готов покончить с этой войной раз и навсегда.

— Иди к черту, — огрызаюсь я. — Ты разрушил мою жизнь.

Бенджамин печально вздыхает и шмыгает носом, проводя рукой по гладко выбритому подбородку.

— Ты хорош, — говорит он, продолжая качать головой из стороны в сторону, смеясь… но в этом нет ни капли веселья. — Ты чертовски хорош. Ты полностью одурачил меня – вплоть до того момента, как Эмметт меня просветил.

Ну конечно. Ублюдок.

Мое сердце бьется так быстро, что, кажется, рикошетит от ребер. Я пристально смотрю на Бенджамина Гранта, на его пальто и ботинки по заоблачным ценам, на его надменную линию подбородка. В его глазах, помимо ярости, есть что-то еще –что-то похожее на боль. Я не знаю, что с этим делать. Раньше причинение ему боли было смыслом всей моей жизни. Он был в центре внимания. Все остальное не имело значения.

Теперь он просто путается под ногами.

— Да ладно тебе, ты не можешь быть настолько слепым. Все то время, что мы проводили вместе; то, как мы смотрели друг на друга. Ты адвокат защиты, где твои инстинкты?

Его взгляд полон ярости.

— Я знаю свою жену. Она предана мне, и я дал ей все. Все и даже больше. У нее не было причин изменять.

Я не могу избавиться от чувства вины, которое пронзает меня.

Я изменил ее. Превратил в кого-то другого.

— Знаешь, ты мог бы просто прийти ко мне в офис и разобраться со мной, — продолжает Бенджамин. — Тебе не нужно было проникать в мою семью. Притворяться нашим другом.

Мои глаза сужаются от этого предложения – бросить ему вызов в открытую никогда не было моей целью. Я хотел, чтобы он почувствовал; хотел, чтобы он узнал, что чувствовал я.

Сломленный. Растоптанный.

И тут до меня доходит смысл остальных его слов. Они выбивают из меня дух, словно меня снова впечатали в стену. Он сказал… «притворяться».

Но с Джози я не притворялся, по крайней мере, в конце.

Это было по-настоящему. То, что мы чувствуем друг к другу, – реально.

— Ты редкостный ублюдок, это уж точно, — говорит Бенджамин, все так же самодовольно качая головой. — Использовать свою невинную дочь, чтобы подобраться к нам.

Воу.

К горлу подступает желчь от одного лишь предположения.

— Полегче, Бен. Я никогда не использовал Саммер. Ее дружба с Оливией настоящая.

И даже когда я произношу это, я вспоминаю ту первую встречу у них дома, когда понял, что втянул ее в свой хаос… и, черт возьми, я уже не так уверен, что он ошибается.

Боже, меня тошнит.

— Ну да, — недоверчиво смеется он. — И что теперь будет с их дружбой? Кому от этого больно? Знаешь… я не биологический отец Оливии, но она стала мне дочерью, и я бы никогда не смог поступить так, как ты.

Гребанный лицемерный ублюдок.

— Оставь детей в покое. — Я уже почти кричу, крепко сжимая кулаки. — Дело не в них.

— Разве? Ты правда думал, что все это причинит боль только мне?