Смирение – «это не думать о себе хуже, это думать о себе меньше». Именно эти слова они использовали, вынося ей приговор. Слова, когда-то сказанные человеком по имени К. С. Льюис. Он жил сотни лет назад, но именно его изречение стало приговором для моей матери.

Ее выбрали, чтобы она стала отважным крестоносцем, но она не захотела нас оставлять. И в итоге ее все равно изгнали – без малейшей надежды на возвращение.

У меня есть надежда, что все может измениться. Хотя я никому об этом не говорю.

Я надеюсь, что однажды мы сможем сами делать выбор, чтобы женщин не принуждали рожать так много детей и не заставляли ублажать всех мужчин. Что мы сможем сами выбирать, что носить и какого цвета будет наша одежда – просто элементарные вещи.

Я не всегда понимаю, чего эмиссары пытаются добиться, отправляя крестоносцев. Если кого-то вроде мамы нельзя спасти, нельзя простить, то зачем нам выходить наружу и проверять, есть ли там другие? Зачем давать шанс девиантам, если маме его не дали?

Я бросаю взгляд на отца, гадая, что бы он сделал, если бы мог прочитать мои мысли и заглянуть мне в душу.

Я знаю, что не должна сомневаться в добродетельном пути – в этом идеальном и очищенном от скверны обществе, – но я сомневаюсь, и с каждым днем все больше.

В чем смысл всего этого, смысл этого серого существования?

Почему все люди идут за эмиссарами как безмозглое стадо? Неужели я единственная, кто ставит под сомнение законы и устои экогорода?

А может… так оно и есть.

Отец делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает, и его пальцы крепко сжимают мою ладонь. Я отвечаю ему тем же и с трудом сглатываю подступивший к горлу комок от переизбытка чувств, вызванных этим прикосновением, но он слишком быстро отпускает меня, чтобы соседи ничего не заметили.

Все будет хорошо.

Все просто обязано быть хорошо.

Правда в том, что я боюсь оказаться недостаточно добродетельной, и пока я стою здесь, глядя, как далеко по улице останавливается автобус, мое сердце подскакивает к самому горлу.

Черт, а что, если они увидят страх в моих глазах?

Что бы ты ни делала, не показывай эмоций.

В глубине души вспыхивает искра отваги. Она подстрекает меня выйти на дорогу и добровольно вызваться стать крестоносцем, чтобы получить шанс отыскать маму.

Никто и никогда не вызывался стать крестоносцем по собственной воле. Но та часть меня, что рвется сделать шаг вперед, питает надежду, что в жизни есть нечто большее, чем это подконтрольное, рутинное существование.

Моя жизнь такая же бесцветная, как и мир вокруг; моя кожа мертвенно-бледная, прямо как стены наших домов, а кровь, вяло пульсирующая в венах, уныло-голубого оттенка – точь-в-точь как черепица на крышах.

Моя жизнь монотонно течет мимо, и однажды я моргну – и окажусь старухой. Во всем этом должно быть нечто большее – хоть какая-то высшая цель.

А еще есть вторая половина меня – та, что боится: у меня никогда не хватит смелости на подобный шаг. Эта сторона хочет остаться с отцом, здесь, где безопасно. У меня есть свой распорядок, и пусть он скучный, зато это спокойная, надежная жизнь.

Когда меня начинает все это выводить, я говорю себе, что это лишь временно. Учеба закончится, и, возможно, я смогу работать в отделе генетики вместе с отцом или стать лекарем в центре исцеления. А может, буду помогать выращивать овощи, которые мы едим.

Я смогу стать ценным кадром для своего экогорода, и, возможно, тогда я в большей степени почувствую себя добродетельным гражданином. Тогда я не буду просто носительницей, штампующей детей, а получу право на нечто большее.

Но шансы на это ничтожно малы.

Вскоре я либо выйду замуж, либо рожу первого ребенка. Если меня выберут в жены, я узнаю, что такое первый поцелуй. Я узнаю, каково это – заботиться о другом человеке – о мужчине. Эта мысль пугает.

Но куда страшнее мысль о том, что я стану носительницей, ведь тогда я буду принадлежать не одному мужчине, а всем подходящим кандидатам в экогороде. Мне придется целовать многих – сотни, если не тысячи.

Нет.

Дыши глубже и сохраняй спокойствие, Джай.

Я едва не хватаюсь за руку отца, когда автобус подъезжает ближе. Кажется, что вместе с ним приближается волна напряжения, которая вот-вот собьет меня с ног.

Все будет хорошо.

Автобус притормаживает за два дома от нашего, и мое сердцебиение ускоряется до такой степени, что каждый гулкий удар набатом отдается в ушах. Когда он останавливается напротив нашего дома, меня прошибает холодный пот, хотя на улице совсем не жарко. Здесь вообще никогда не бывает по-настоящему жарко – так, чтобы можно было вспотеть, ведь здесь нет солнца, которое могло бы согреть наши лица. Герметичный купол защищает нас от опасных солнечных лучей, и все, что мы видим – это расплывчатый круг, плывущий по своду над нами. Купол не пропускает опасные природные явления и жестко контролирует температуру.

— Папочка! — Я не хочу паниковать, когда из автобуса выходит страж, но меня охватывает неприкрытый ужас.

Этого не может быть.

Черт.

Нет.

Они ошиблись домом!