В начале года я так обрадовалась, когда старые кофты стали мне малы. Наша соседка, миссис Ноа, сказала, чтобы я не переживала – я обязательно округлюсь, как и остальные девушки.

Но грудь у меня все равно маленькая, и, учитывая, что мне скоро двадцать, я начинаю волноваться. Когда вы выглядите как ребенок, к вам и относятся как к ребенку. Мое тело немного оформилось, но этого явно недостаточно, чтобы меня воспринимали всерьез как взрослую женщину или захотели взять в жены.

Восемнадцатилетие должно было стать моим главным шагом во взрослую жизнь, но оказалось лишь очередной цифрой. Маму забрали у нас два года назад, и мой восемнадцатый день рождения прошел под аккомпанемент полных жалости взглядов и неловких улыбок.

Я оттягиваю жесткий воротник, натирающий шею. Ткань еще стоит колом, потому что вещь совсем новая. Я берегла эту кофту специально для сегодняшнего дня, седьмого числа седьмого месяца, когда приезжает автобус, чтобы забрать семерых из нас.

Настало время выйти на улицу, как и остальным соседям, чтобы стоять и смотреть, кому выпадет честь стать крестоносцем.

Они называют это честью, но я в этом сильно сомневаюсь.

Отцу не грозит быть выбранным, как и мне. Из нашей семьи уже забрали маму. Закон гласит, что от одной семьи могут забрать только одного человека, и это почти никогда не бывают женщины, ведь мы нужны для вынашивания детей. Кроме того, мужчины, играющие жизненно важную роль в экогороде – лекари, ученые и стражи, – тоже застрахованы от этой участи.

Бросив последний взгляд на свое отражение, я выхожу из спальни, чтобы присоединиться к отцу на улице.

По пути через гостиную мой взгляд цепляется за мамину фотографию на каминной полке. Это единственный ее снимок в нашем доме. Она улыбается мне, сидя в кресле-качалке и держа меня, еще маленькую, на руках. Поддавшись внезапному порыву, я вынимаю фотографию из рамки и прячу ее в карман кофты.

Так она хотя бы будет сегодня рядом со мной.

После того как маму забрали, мы ничего не меняли в гостиной, если не считать глофиш, которых отец принес с работы на мое девятнадцатилетние.

Генетически модифицированные золотые рыбки бесцельно плавают в своем крошечном аквариуме. Каждый вечер с наступлением темноты я смотрю, как ярко светятся их чешуйки. Когда они сбиваются в стайку, и их цвета сливаются воедино, я почти могу представить, что именно так выглядит радуга. Иногда я задаюсь вопросом, каково это – жить в их замкнутом мире.

А бывают ночи, когда мне кажется, что я нахожусь по другую сторону резервуара и они наблюдают за мной – ведь это я живу в замкнутом пространстве.

— Все будет хорошо, Джай, — произносит отец, стоя у входной двери ко мне спиной.

Из-за его вечных переработок нам редко удается побыть вместе. Но я знаю, что он меня любит. И хотя демонстрировать эмоции запрещено, в безопасности нашего дома родители всегда проявляли ко мне нежность.

— Да, пап. — Мне хочется сказать больше, чтобы утешить его и снять напряжение, но я не могу подобрать нужных слов. Вместо этого я нарушаю закон о запрете на физический контакт и вкладываю свою ладонь в руку отца. Он сжимает мою ладонь, а потом отпускает, и я выхожу за ним на крыльцо.

Я с шумом втягиваю воздух, чувствуя, как от нервов сводит живот. Я сжимаю руки в кулаки, изо всех сил стараясь не поддаваться желанию начать нервно ерзать.

Теперь остается только ждать.

Обычно я бы сейчас готовила нам завтрак, прежде чем отправиться в семинарию на занятия.

Ты в безопасности.

Отец в безопасности.

Всего через несколько минут все вернется на круги своя.

Да, Джай. Беспокоиться не о чем.

И все же я не могу избавиться от грусти и тревоги, ведь сегодня семь семей потеряют своих близких.

Я вернусь в дом и сварю нам овсянку. Мы поедим, я пойду на учебу, отец – на работу, и все будет хорошо. Это будет еще один типичный, унылый день для нашей семьи.

На следующей неделе я пройду последнее тестирование и медосмотр, после чего эмиссары решат, в какую ячейку экогорода меня интегрируют.

Если я буду усердно учиться и докажу, что достойна, мне дадут хорошее место.

Возможно, я даже смогу стать лекарем. Я получила высший балл по оказанию первой помощи.

Но чья-то чужая жизнь сегодня изменится. И все потому, что добродетельные считают своим долгом каждый год отправлять семерых крестоносцев на территорию девиантов. Чтобы проверить, остались ли там люди, которых еще стоит спасать.

Из сотен отправленных крестоносцев не вернулся ни один.

Казалось бы, спустя десятилетия, за которые не вернулся ни один человек, эмиссары должны были понять, что это не работает. Не могут же все эти люди до сих пор пытаться обратить девиантов в истинную веру?

После мамы никого не изгоняли. Ее признали виновной в эгоизме. Это расценили как преступление против смирения.