Вблизи Кэнтли-Лодж выглядит ещё более внушительно. Заходя из парка через тяжёлую, крепостного вида дверь, Больной видит дом за возвышающимся лабиринтом живой изгороди. Оранжево-кирпичный цоколь вздымается в острокрылое здание с тюдоровскими чёрно-белыми балками. Многочисленные окна дают понять, что комнат в этом доме немало. По красной гравийной дорожке они направляются в сторону лестницы, ведущей к укреплённой деревянной парадной двери. Массивный железный дверной молоток задаёт атмосферу средневековья, будто предвещает катастрофу. Аманда достаёт из сумки большой, словно от тюремной камеры ключ, и открывает её.

Да в каком веке эти уебаны живут?

Несмотря на огромное эго и раздутое чувство собственной важности, ступив на мраморный пол грандиозного, арочного, обшитого деревом холла, с главенствующей массивной двухмаршевой лестницей, Больной чувствует, как что-то поднимается в его нутре, пока его аферистский ум проводит параллели между Кэнтли-Лодж и панельными лабиринтами Кейблс-Уинд. Однако столь разительный социальный контраст ничуть не пугает его, скорее подстёгивает. Он подавляет желание глазеть на выставленное напоказ богатство: элитная мебель, дорогие украшения и развешанные по стенам обрамлённые произведения искусства всех эпох. Критически важно вести себя так, будто эта роскошь для него не в новинку, словно он был рождён в подобном поместье.

Вместо этого его хищный взгляд сканирует идущих поприветствовать их, мать, отца и младшую сестру, формируя ментальную базу данных: старая потаскуха, отвратный уёбок, унылая пиздюшка.

– Ах, Жен, дорогая, – с натянутой улыбкой говорит мать, Аманда съёживается. Больной, улавливает ноты раздавленных лепестков розы, лаванды и каскарильи на её матери, но точно определить парфюм не может. На него внезапно накатывает осознание, что его невесту зовут Женевьева Аманда, а не наоборот. Его забавляет это открытие, тем временем отец строгим взглядом выпроваживает младшую сестру. Та благодарно удаляется, для приличия изображая подростковое пренебрежение.

– Привет, мамочка, папочка, Нат… – кричит Аманда вслед уходящей сестре, она нехотя машет в ответ.

Больному совершенно очевидна роль высокого, стройного, густоволосого Годфри Коннингсби: в этом выводке он – всемогущий патриарх. Это впечатление подкрепляется аристократическими нотками, исходящими от Аманды. Он улавливал их отголоски и ранее, в те редкие моменты, когда она забывалась, но так явно не слышал никогда.

– Мамочка, папочка, это Саймон… Саймон, мои родители: Джулия и Годфри Коннингсби.

Джулия, смахнув рукой свои волосы цвета мёда, улыбается так, будто её лицо продавливают через проволочное сито. Почувствовав дрожь в штанах, Больной пытается придать своему лицу нейтральное выражение. Полностью игнорируя его, Годфри смотрит на Аманду поверх сидящих на носу очков в чёрной оправе, стальным вопросительным взглядом. Та упорно хранит молчание.

Именно в этой короткой, вязкой паузе, прерываемой лишь ровным боем украшенных напольных часов, Больной решает, что ненавидит Годфри Коннингсби. ТВ и газеты сейчас во всю трубят про трагедию на Хиллсборо 75 и массовую гибель ливерпульских болельщиков. В глубине души он чувствует, что по долгу своей службы в Министерстве внутренних дел, это чрезмерно привилегированное, полупокерное подобие человека будет по уши замешано в попытках скрыть то, что произошло на самом деле.

– Прошу, проходите, – пытаясь разрядить обстановку, Джулия приглашает их к обеду за большим столом в просторной примыкающей к кухне столовой: она оформлена в деревенском стиле, но под завязку нафарширована современными удобствами.

Подают киш и салат. Больной отказывается и от своей порции, и от бокала вина. – Нет, спасибо, я не голоден, – заявляет он. Ограничившись водой, он решает наслаждаться каждой минутой нарастающего напряжения.

Конингсби украдкой поглядывает на него, поедая киш. Да кем он, чёрт возьми, себя возомнил?

Поймав взгляд отца, Аманда прокашливается. – Мы хотим сделать объявление, – говорит она выдавливая joie de vivre 76, и снимает кружевную перчатку, демонстрируя кольцо, – мы женимся!

– Что? – хрипит Годфри Коннингсби.

– Это довольно неожиданно… – из Джулии вырывается жалобный стон.

Годфри медленно качает головой. Глотает кусок киша. Чувствует крошку под нижней губой. Берёт салфетку, смахивает её, после чего гаркает: – Это чертовски нелепо, вот что я скажу!

– Что ж, спасибо за реакцию, – парировала Аманда.

– Как давно вы знакомы? Где встретились? Судя по всему, в какой-нибудь группе реабилитации наркоманов… – желчно предполагает Годфри Конингсби, но взглянув на дочь с отвращением осознаёт: – А вы там и познакомились, не так ли?

– Боже… – взмолилась Джулия.