Разумеется, мои жизненные перемены заслуживают лишь беглого внимания. Он тут же переходит к своим, куда более важным, излюбленным темам: историям о насилии и жестоким заговорам. Сперва про старого локхендского врага – Ча Моррисона, затем про этого типа Доннелли, и наконец переходит к Сикеру, а я даже и не предполагал, что он его знает. Оказывается, они пересеклись в тюрячке, ну и очевидно же, что такие долбоёбы рано или поздно сцепятся. Само собой, лучшим исходом для человечества стало бы их взаимное уничтожение. Но к сожалению, обстоятельства обычно складываются так, что до этого момента они неизменно заключают шаткий психотрус 72 и объединяются, чтобы сеять страх и страдания среди населения. Это невозможно слушать: его ярость разливается по заведению, как склизкий яд. Но даже Сикер, Доннелли и Моррисон вместе взятые не могут затмить его ненависть к нашему старому другу. – Он, блять, всё это начал. Рентон. Ворьё ебучее. Если б не он, я б на кичу ебаную не залетел. И не было бы никакой хуйни с Доннелли, Сикером, или ещё с уёбком каким!

– Мы были слабы, Фрэнк, – осмеливаюсь предположить я. – Проблема была в этом.

Внезапная тишина и замирание воздуха свидетельствуют о моей опрометчивости. Взгляд мечется по сторонам и замирает. Зенки Бегби пылают и стекленеют одновременно, поистине жуткое, животное зрелище.

– Ты кого, блядь, слабым назвал? Я не слабый, – его гипервентилирующие ноздри расширяются, как возбуждённые влагалища.

Блять… мне пиздец… хули теперь делать…

Единственный шанс на выживание – безукоризненно ему потакать. Коварный Рыжий Ублюдок, чью душу Сатане вовеки ебать, и я всегда сходились во мнении, что это единственная тактика, имеющая шанс на успех в подобных обстоятельствах. – Ты прав, Фрэнк, – отворачиваюсь я, и со всей возможной брезгливостью ударяю кулаком по барной стойке. – Кто-то может сказать, что мы были слабы, доверяя ему, но если уж друзьям доверять нельзя… – я поворачиваюсь к нему с глазами, полными слёз, и уверен, что замечаю в его убийственных шарах проблеск легкого замешательства, – это Рентон слаб, Рентон, который разрушил давние дружеские отношения из-за золота дураков… – я делаю долгий, дрожащий вдох, призывая весь гнев, порождённый каждой несправедливостью когда-либо коснувшейся меня. Кульминацией становится самодовольная морда рыжего ублюдка, держащего мои деньги, – Скажу тебе одно: он дорого заплатит за свою ёбаную слабость и предательство!

– Ясен хуй, ещё как заплатит, пидор! – громогласно заявляет Бегби в знак солидарности, заставляя бармена отойти на другой конец стойки. Он окликает перепуганного бедолагу: – ЭЙ, ДРУЖИЩЕ! А НУ, ПОВТОРИ!

Моё выступление перевернуло игру! Уильямсон! Слов нет!

Хоть я и рад, что этот дебил психованный снова на моей стороне, я уже успел позабыть, какой уровень стресса сопровождает даже простое, обычное человеческое общение с этим ёбнутым придурком.

– Ты перестал навещать меня в тюрячке, – утробно рычит он, пока бармен наливает пиво, – в хуй меня уже не ставишь.

– Мы это уже тысячу раз обсуждали, Фрэнк. Извини, если несколько нерегулярный характер моих визитов в тюрьму тебя как-то обидел, но я начал новую жизнь на юге.

К моему ужасу, этот уёбок снова взрывается: – Я тебя насквозь вижу! Ты и ебаный Рентон, походу, оба в этой хуйне замешаны!

Его костяшки пальцев белеют на отполированной стойке. В глазах искрится тупая, извращённая злоба садистов всего мира. На данный момент я убежден, что он намерен попросту жёстко меня избить, и ничто из того, что я сделаю или скажу, не сможет этому помешать.

Ну что ж, если мне суждено быть изуродованным этим кретином, я не позволю этому случиться по ложному предлогу.

– Сделай мне одолжение, посмотри мне в глаза и скажи, что ты реально веришь в этот бред, – говорю я со всей честностью.

Он колеблется.

– Я так и думал, – усмехаюсь я с опасным презрением, идя на рассчитанный риск, что он увидит во мне своего в доску чувака, который не скажет за спиной ничего, что не сказал бы в лицо. (Такие редко существуют вне фантазий сумасшедших.)

– Слышь, ты сильно-то не хуей! – шипит он, но я улавливаю сомнение: этот дёрганый рептильный мозг разрывается между заманчивой перспективой применить насильственные действия против более развитого, высшего человека, и страхом потерять единственного союзника.

Я иду по очень тонкому льду, нужно отступить, но я не могу позволить себе капитулировать. Пришло время сделать решающий ход. – Хорошо, но ты попробуй посмотреть на это с моей точки зрения, – надувшись, говорю я, – я приехал сюда, – окидываю презрительным взглядом этот захудалый кабак и его неопрятную алкашню-клиентуру, после чего снова сосредоточиваюсь на нём, – чтобы повидаться с одним из моих самых дорогих старых корешей, с единственной целью – попросить его быть шафером на моей ебаной свадьбе. А в ответ получаю только поток оскорбительной чуши и обвинения в сговоре с уёбком, который меня же и наебнул. И это при том, что начало моей семейной жизни полностью зависит от этих снобов ебаных, моих будущих родственничков, которых я на дух не переношу! Вот, спасибо, Фрэнк. Я оценил.

Он недоверчиво смотрит на меня. – Чё?

– Я сказал, что приехал сюда специально, чтобы просить тебя быть моим шафером. Кого ещё, блять, я мог бы попросить?

Он непроизвольно раздувается от гордости, сидя на барном стуле.

Ну, например, любого другого мудака, который когда-либо существовал на этой ебучей планете с начала времен.