– Нет, – отрезаю я. Долбоёб учуял перегар, понял намек и заткнулся. Теперь всю ночь спать не будет! А я погружаюсь в неприятный прерывистый сон, который любезно прерывается по прибытию в Шотландский уголок 55. Нет ничего лучше, чем сидеть ранним утром в полусонном-полупохмельном ступоре в «Little Chef», под плавящими мозг лампами, в окружении гротескных попутчиков, включая Пиздоумного Кунилингвиста, строящего мне оскорблённую гримасу. При таких мрачных обстоятельствах ты задаешься вопросами самого что ни на есть глубокого, экзистенциального уровня. Почему я здесь? Куда я иду? Допиваю свой перестоявший чай, ковыляю в автобус и скрючив конечности снова впадаю в конвульсивный коматоз, лишь отдалённо напоминающий сон.

Просыпаюсь, во рту пересохло, открываю глаза, пока наш пропёрженый шлюховоз въезжает в пасмурное эдинбургское утро. Глубокая усталость пробирает до костей, как зубная боль. Я добираюсь до Ройял, поднимаюсь и нахожу свою мать сидящей на койке с табличкой ЭВИТА УИЛЬЯМСОН, ковыряющейся в завтраке. Мама выглядит измученной, я обнимаю ее, крайне недовольный тем, что она пахнет как полурассосаный Стрепсилс. Привычный аромат её духов и итальянских трав вытеснен этим ужасным больничным смрадом. – Мам, ты как?

– Я-ах, борюсь, сынок, – признаётся она. Хоть мама иногда и сгущает краски в приступе ипохондрии, сейчас она выглядит по-настоящему опустошённой и подавленной.

Не могу удержаться и вкидываю свою порцию лекарств. – Хорошие новости. Эта девушка, о которой я тебе рассказывал…

– Ох, Саймон, полно у тебя этих девок…

– Но эта особенная, и мы, вероятно, поженимся, – говорю я ей, наблюдая, как её лицо на мгновение вытягивается, и выпускаю на замену переворачивающего игру, покерфейсного Алекса Миллера, – и bambino 56 на подходе!

Подпалив фитиль любви, я отступаю, чтобы насладиться фейерверком. Это, конечно же, благая ложь, которую я смогу обернуть трагедией, когда у Аманды таинственным образом случится выкидыш.

Мам, пожалуйста, никогда не упоминай это при ней, она так расстраивается…

За этим следует захлёбывающийся поток вопросов, на которые я отвечаю как могу. В один момент она так завелась, я даже побоялся, что у неё случится новый приступ.

Сфабрикованные новости плотно просачиваются в её сознание, и скажу честно: я никогда не видел свою мать столь счастливой и полной жизни. Наглая ложь – самое полезное из лекарств! Любой клоун, который трубит банальную максиму, что ложь безнравственна, никогда не испытывал радости, наблюдая, как лица обманутых вспыхивают в безудержном восторге! Мы сидим в экстатическом моменте счастья, держась за руки, глядим друг другу глубоко в глаза, и наши души сливаются воедино.

Это святая женщина.

Разумеется, этому не суждено длиться вечно. Шаркая ногами, входит он. Ехидное ебло деловито вертится в поисках потенциальной наживы, и замечает нас. – Оу, ты наконец-то пришёл навестить свою мамашу, типа?

– Как видишь. А ты наконец-то выбрался из букмекерки, типа?

– Я был здесь каждый день. Не то что некоторые!

– Перестань, Дэйви, – говорит мама, – расскажи ему новость, сын. Расскажи ему!

Я бросаю на неё взгляд, который говорит: я никогда и ничего этому пидору не расскажу.

– Саймон женится, Дэйви, наш мальчик… – я тщательно исследую его лицо, что по привычке морщится в фирменной безрадостной усмешке, прежде чем она добавляет, – и малыш на подходе! Я буду бабушкой!

И считываю следующее: судорога, едва-едва заметная, пробежала по вечно ухмыляющемуся ебальнику мерзкого ублюдка. Этот уёбок может сколько угодно культивировать размеренное презрение, глядя на меня, но его поры выделяют затхлый, древесный пар. Смесь запаха стрессового пота и вони старой туши, которую улавливаю только я. Он никогда не сможет побить этот козырь, брошенный мною на стол. И мы оба это знаем. Его жалкое парирование: – Жена и дитё. Да, это-то тебе мозги вправит. По-другому запоёшь!

– Что-то на тебя это не сильно повлияло!

Гандона задел этот упрёк, за него говорило брюзгливое рыло, напоминающее морду самоуничтожающейся змеи, поглощающей себя с хвоста. Глаза ищут защиты у прикроватной тумбочки. Высматривает, чем бы поживиться.

Мама тут же нас пресекает. – Хватит ссориться!

– Я пойду, мам.

– Ага, давай-давай, – он выдавливает смешок, жалко пытаясь отыграть хоть какую-то инициативу, пока я целую и обнимаю свою мать на прощание. – В этом у тебя талант, ни дать, ни взять.

На прощание я поворачиваюсь к этому пустому обреку и криво усмехаясь, подражая менторским замашкам Брайана Клафа 57, не забыв поучительно погрозить пальцем, отвечаю: – Это навык, который и вам не грех было бы развить. Во-бл-аго-все-го-ва-ше-го-о-кру-же-ни-я, юноша! Храни вас Господь!

Убогая канонада рычаний, угроз и проклятий, провожающая меня до самых дверей, греет мне душу больше птичьего пения в летнее утро. Больше аромата женского шампуня и духов на моей подушке.

Па-па, папа: даже сломанные часы дважды в день показывают точное время. Я благодарю Бога, что из миллиардов дефектных сперматозоидов, которые этот миазматический, сведённый судорогой монгольский пёс выстрелил из своих гнойных недр в мою горемычную мать, (и бесчисленное количество литских шлюх), именно этот, один единственный, исключительный, идеальный ублюдок сумел проникнуть в её яйцеклетку и подарить этой святой женщине её единственного сына.