Звоню Стиви, договорились встретиться в пабе «Shakespeare». Это унылый и бездушный водопой, существующий для голодных до пиздилова футбольных фанатов и ошарашенных туристов, которые изумлённо ахают, пока ультрас переворачивают это место с ног на голову: подрываются, дерутся, носятся, перегруппировываются и активно жестикулируют в этой затянувшейся игре в салочки битыми стаканами с разбитыми ебальниками. И всё это под пристальным надзором полиции, которая крайне редко вмешивается, пока всё не кончится. А как заканчивается – крепят опиздюлившихся, которых отбитые психопаты, державшиеся до поры в стороне, уже подготовили к путёвке в реанимацию, оттоптав им всю бошку, и предъявляют этим бедолагам, и так пребывающим в вегетативном состоянии, обвинения в нарушении общественного порядка и провоцировании потасовки. Сверхурочные и легкие бабки!

Рожа Стиви – потерявшая товарный вид версия той старой, школьной мордахи, точнее, старой школьной мордахи с игровой площадки. Лукоподобное детское лицо (у фронтмена без скул никогда долгой карьеры не бывает), и эти вечно затуманенные глаза, некогда нелепо описанные каким-то редактором NME как «весьма чувственные и одухотворенные» (одних этих слов достаточно, чтобы оправдать культурную смерть этого журнала) посаженные в огромной башке, которую он отрастил. Которая в те беспощадные дни наградила его погонялом Биафрец. Я припоминаю, как он щеголял в дафлкоте, капюшон которого был непозволительно мал для его гигантского купола, и Бегби с пацанами любили дёргать за него, заставляя его плечи и дрожащие руки мотаться из стороны в сторону, отчего он становился похож на плюшевую игрушку. Не менее лестная кликуха «Паддингтон» прицепилась незамедлительно. Бедный Стефанович. Я убедил его обрить голову налысо и сменить этот наряд на поло «Fred Perry» и бомбер «Harrington». Да, он получил начальную оплеуху за то, что посмел попытаться так легко присоединиться к клубу плохишей. Но эта разовая пошлина оказалась малой ценой, ведь это буквально спасло ему жизнь. Дало ему чутка свэга, который он больше никогда не терял, который он впоследствии привнес на сцену. Он мне должен. Все они мне должны. – Малыш Стиви!

– Сай, – говорит он устало, тут же передавая пропуска и браслеты.

– Випки, Аманда будет в восторге, шеф, – и я рассказываю ему о маме, что мне предстоит дальняя дорога. – Но что ещё хуже, у меня денег только на автобус с Виктории хватает!

Намек понят, и он сует мне хрустящую двадцатку. – Ты ёбаный бог рока, – заказываю два лагера. – Во сколько ваш слот?

– Мы ближе к открытию.

– Замечательно… надеюсь, не слишком рано.

– Ближе к вечеру, часам к четырём.

– Идеально для меня, как раз будет время вздремнуть пару часиков, если я вернусь в субботу с утра. А если на чистоту: какой долбоёб программу составлял? Вы ж, ребята, должны быть хедлайнерами!

Он бросает на меня взгляд, который как бы говорит: «Да ты, блять, подъёбываешь?» Всего восемнадцать месяцев назад, до дерьмового второго альбома, Big Tobacco могли бы получить вторую, если не первую строчку на афише. Но это было восемнадцать месяцев назад. – Полагаю, наши дни в статусе хедлайнеров прошли. Повезло ещё, что мы вообще остались в игре и делаем то, что любим, – говорит он, мрачнея на глазах.

Мой ограниченный в росте кент-поп звезда слегка оттаивает, когда мы перебираемся на Викторию: сначала «St George’s Tavern», потом «Marquis of Westminster» и финалим в «Queens Arms», где я перехожу на шоты, подготавливаясь к долгой автобусной поездке. В жизни Стиви случилась трагедия – бывшей звезде пришлось устроиться на нормальную работу, на склад! Он уныло бормочет о том, что должен приносить бабки в дом, для Стеллы, но на самом-то деле, сердцем он рок-н-рольщик, чувак. Его прежние фантазии о мировом господстве нравились мне куда больше, чем вся эта удручающая хуета. Я с радостью покидаю потного экс-поп-пигмея и двигаю в Каледонию.

Автобус до Эдинбурга не богат разнообразием ебабельных тёлочек без сопровождающих. Мне приходится терпеть долгое, тоскливое путешествие на север, злобно поглядывая на эти ходячие пояса верности в брюках, восседающие рядом со своими спутницами. Я страстно желаю, чтобы они все самовоспламенились. Ненавижу мужчин. Дармоеды ебучие. Не, ну правда? Вот что этот убогий балласт привносит в человечество? Я ненавистно сверлю глазами спину одного из хлюпиков, сидящего со слишком-шикарной-для-него-пассией. Как же мне тут не хватает Бегби, чтоб подначить этого дебила уничтожить эту мразь.

И естественно, я сижу по соседству с самым занудным мудаком в автобусе. Сказал, что изучает лингвистику, и давай пиздеть. В основном про немецкий, что в нём есть слова для вещей, которых нет в английском.

– Вообще-то, в древних кельтских языках существует тот же феномен.

– Серьёзно? Ничего себе. Например?

– В шотландском гэльском есть слово, которое значит: «напиться в общественном транспорте, сесть рядом со спящим человеком, облевать его с головы до ног, а потом сделать вид, что он сам себя облевал».

– Вау! Правда?