Потом проходили Канта, по нему я уже не отвечал, но просёк этого котяру. Мутная тема. Говорит одно – делает другое. И вот, в этот жаркий вечер, пока снаружи всё ещё палит солнце, мы говорим о «Преступлении и наказании», о том, как Раскольникову пришлось заплатить за своё преступление. И тут-то мне есть что сказать, возьму реванш за первый раз. Мы давным-давно обсуждали это с Марком, а потом я взял эту книгу у своего приятеля, Крисси Безликого, в тюряге. Это навело меня на мысли, что я, походу, по полной расплачиваюсь за свои преступления. В голове, типа. Ну морально, сечёшь? Взламывать хаты по-тихой? В молодости меня вообще не волновало, кого я обчищаю. Ну, не то чтобы мне было наплевать, просто я их в принципе-то не видел, этих людей. Я как думал: «Эти богатые коты уже не знают, куда добро девать, а вот он я, в их доме, помогаю!»

Образование.

Делает тебя лучше.

Но не в случае с Марком, он ведь, по сути, предал нас. Но он не всегда был таким. Правда не был. Пока на герыч не подсел. Солсберийские скалы всё испортили. Даже Больной: он не был настолько плохим до того, как начал ставиться. Плохим всё равно был, само собой, но не настолько.

Видишь ли, я и не думал, что на этих курсах читают Достоевского и всё такое. Я думал, тут только правописание и прочая лабуда, в которой я, прямо скажем, полный ноль. Я начинаю говорить, и меня осеняет: может, Марк проклял себя, тем что нагрел своих же корешей. Ну я и рассказал всю историю, само собой, опустив имена. Когда заканчиваю, мне кажется, что сейчас на меня обрушится весь национальный фронт, а они все сидят, молчат и на меня лупят, прикинь?

Слышу, как на улице орут ребятишки. Ну, играют там, всё такое.

– Вы очень проницательны, – говорит Элейн. Она такая добрая, и голос у неё добрый. Весь такой правильный, но добрый.

Я снова вжался в себя. Смотрю на настенные часы -тиктак-и радуюсь, что скоро конец. – Да не… не-а… я не… я балда просто, да и всё, ага.

– Нет, это не так, – крайне настойчиво говорит она. – Ты схватываешь суть, Дэнни. Может, ты и запустил базовое образование, но ты далеко не балда. Ты имеешь глубочайшее и удивительное интуитивное понимание, поднятых в этих романах проблем. У многих людей есть образование, но их эмоциональный интеллект весьма ограничен, – продолжает она, а остальные всё зыркают на меня и кивают. Я замечаю в глазах этой девчонки пылающую страсть, чувак.

Это уже слишком…

– Ну, ладненько… – говорю, пытаясь встать, ведь мы уже закончили. Я так смущён, чувак, меня прям трясёт, как будто я под герой, или скорее, как при ломке. Встаю, уставившись на свои ноги, как пацанёнок мелкий. – Эх, увидимся, – и потихоньку ковыляю прочь.

И вот я уже на улице, несусь вниз по дороге, на случай если кто-нибудь окликнет меня, нужно как можно дальше убраться от этого здорового здания колледжа Телфорд на Крю-Толл: по итогу, возвращаюсь на автобусе «Нумеро Уно» в солнечный Лит.

Жарко, чувак, в автобусе битком, все бухают и орут друг на друга. Может в этой жизни есть что-то большее, чем просто бухать и орать друг на друга…

Я хоть и чист, но будто под кайфом, вот как ешками вкинулся. Что, если это всё правда? Элейн – девчонка образованная, шарит же, не стала бы просто так говорить. А может, это и правда! Может, этот пацан Мёрфи не такой уж безнадёжный непуть, как оказалось!

Я весь в предвкушении, возвращаюсь домой, капец как хочу рассказать Эли об уроке, но она приходит со смены полностью выжатая и отрубается. А я лежу с ней в кровати, заведённый до одури. Может передёрнуть? Ну не, неправильно это: неуважительно как-то, что-ли.

Мне казалось, что я чересчур разогнан, чтобы уснуть, но всё-таки засыпаю. Вот в чём плюс, что живешь так высоко, над Киркгейтом, в этих квартирах!

На следующий день, я ранёхонько проснулся, чтобы сходить отметиться. Потом зашёл домой к маме, на чашечку чая. И вот они, собрались, сидят: сестры мои, Шивон, Лиз, Рошин, Шона и Иветт, целую вечность её не видел, она прям тётька уже, вон, даже титьки выросли. Прикольно так. Головняк такой, наверное – быть девчонкой; только вчера ты играла с куклами, потом эти штуки выросли, и внезапно, ты сама становишься куклой, с которой хотят играть всякие мерзкие чуваки! Мой младший брат Коннор тоже тут, с какой-то девушкой, её не знаю, его цыпа, походу. По телевизору гонки, но никто не смотрит, даже звук приглушён.

– Ну привет, блудный сын, – говорит ма.

Да, давненько я не захаживал. Ма вроде схуднула. Вся в делах, как всегда. Ну и хорошо, что в доме движняк. У девчули моего братишки Коннора коричневые волосы, ужасно сальные, но у неё крутая красная кофта, моя старшая сестра Лиз трещит по телефону с газовщиками, а младшая, Иветт, сидит в кресле и читает журнал про Джорджа Майкла – ну тот парень из Wham, который, говорят, в реальной жизни, грек. Шив и Шона шушукаются про какую-то знакомую девчонку.

Мама указывает на посылку, которая лежит на кофейном столике. – Тебе, из Лондона. Сто лет тебя уже ждёт! Расписалась даже за неё!

– Оу, – отвечаю.

Чувак, они вылупились на меня, как будто Рождество на дворе. Зыркают туда-сюда: на меня – на посылку. Ну в этой комнате и смотреть-то больше не на что, кроме старого, сломанного буфета. У него не хватает одной ножки, но он подпёрт большим чайным ящиком, такие обычно при переезде используют. Ещё есть грязный обшарпанный стол и совершенно новый белый кожаный гарнитур, дешманский комплект из «Horizon Furniture Warehouse». Мне спасибочки, за гарнитурчик-то: мне тогда чутка деньжат привалило.