Это случилось на той неделе. Я был поражён тем, что даже в момент утраты чего-то столь чудесного, я уже с головокружительным нетерпением предвкушал эту ужасную, но прекрасную свободу. И часть этого нетерпения питалась захватывающей перспективой снова найти это в первозданной чистоте, вооружившись опытом предыдущих отношений. Важно было наслаждаться освобождением, развивать в себе качества, которые сделают тебя более привлекательным для ещё более интересных личностей. Пересобрать себя заново, освободившись от самовозведённых оков.

Работа освобождала меня. Клуб. Мы приглашали всё более известных исполнителей. Привозили диджеев из-за границы. Переехали в более просторную квартиру на Херенграхте. В последующие недели и месяцы мы пережили несколько неудач, но также и одержали крупные победы. Открыли небольшой офис в квартале Красных Фонарей. Наняли двух высокоэффективных сотрудников на неполный рабочий день – Мюктелда и Герта. Мы опережали игру и процветали. Но ебашить приходилось как проклятому. Впахивать каждую ночь так, будто она последняя, ведь если нет – она, скорее всего, и станет для нас последней в этой индустрии. И это было 24/7. Я вообще не останавливался. Меня самого поражало, что я могу так усердно пахать. Обычно я избегал этого дерьма как чумы, потому что ненавидел вкалывать на дядю. Но когда я сам стал этим дядей, всё изменилось.

Но самое главное – я наконец-то ушёл с дневной работы. В день увольнения, хоть я и работал портье наверху, я решил в последний раз спуститься на кухню. Постоял там, опершись о стену, безучастно наблюдая за всем этим хаосом, за тем, как Борис обливается потом, словно то жаркое, что он регулярно проверял в печи. Он посмотрел на меня с изумлением и сказал: – Что ты тут делаешь? Ты тут больше не работаешь! Я доложу твоему начальнику!

– Я уволился, – сказал я с серьёзным видом. – Открыл свой клуб.

– Тогда чё ты ещё тут делаешь?

– Просто зашёл сказать, что ты жирный мудак.

– Что?!

– Я ухожу, и скажу сразу: тебе вход в мой клуб заказан. У нас строгий фейс-контроль: никаких патологически жирных алкашей-уебанов, – я ткнул его в пилсберийский живот 164, подмигивая своим друзьям. Они едва сдерживали шокированный смех. Я хотел увидеть их всех в своём клубе. Они сделали этот ад терпимым, и я буду по ним скучать.

Я надеялся, что мои действия спровоцируют Бориса на физическую агрессию, и моя правая рука пульсировала в нетерпеливом ожидании. Но, к сожалению, он был либо слишком трусливым, либо слишком умным, чтобы оказать мне такую услугу. Когда я в последний раз покидал этот адский котёл, мой старый мучитель ограничился грубой бранью, превратившейся в бессильное блеяние, которое сопровождало меня в последнем, особо лёгком, подъёме по лестнице.

Я вышел на улицу, вдыхая сладкий воздух свободы. Теперь я наконец стал полноценным организатором клубных вечеринок. Впереди было очень много тяжёлой работы. Но и веселья будет предостаточно, конечно же.

И будет больше тёлок. Да, блять. Толпы тёлок.

Но романтика на какое-то время отступит на второй план. Любовь важна, но не самодостаточна. Полагаю, я таки извлёк болезненный урок из всей этой истории с Моник: любовь не побеждает всё. Музыка тоже не побеждает, но, ёб твою мать, иногда она чертовски близка к этому.

И музыка – моя одержимость. Но есть и другая причина моего нахождения сегодня в «Melkweg», вопреки тому, что я чувствую себя развалиной: буквально разорванный пополам между жгучей болью от утраты Моник и подрывающим душу предвкушением возможностей, которые открывают передо мной представительницы женского пола. Я на концерте Big Tobacco. Они на разогреве у Lemonheads, которые хороши, прям очень хороши. А Big Tobacco? Ну…

После концерта мы с моим старым приятелем Стиви Хатчисоном накурились в кафе «Bulldog» на Лейдсеплейн, в окружении туристов, неподалёку от отеля «American», в котором он остановился.

– Круто выступили, – говорю я ему. – Всё так слаженно.

Он даже не удостаивает меня ответом. – Нашёл тут кое-что… – он достаёт карточку из внутреннего кармана. – Потеряла актуальность, недели две назад, но я подумал, что тебе будет интересно увидеть.

Я пробегаю глазами:

Мистер Роджер Годфри и миссис Джулия Мэдлин Кенинсби

имеют честь пригласить

Мистера Марка Рентона и его спутницу

На бракосочетание их дочери

Женевьевы Аманды

с мистером Саймоном Дэвидом Уильямсоном

1 июля 1990 года

В 14:00 в церкви на Дьюк-Стри

Дьюк-стрит, Ричмонд, TW9 1DH

А затем разделить с нами празднество

В Кэнтли Лодж, Парк-роуд, Айлворт, Суррей.

– Больной явно пытается тебя подставить, приятель, – заявляет Стиви. – Бегби совсем ёбнулся, конкретно помешался на идее, что ты живешь в Манчестере…

Марк Рентон и спутница. Я прямо чувствую, что этот ублюдок интуитивно знал, что я только вот расстался с потрясающей женщиной, и захотел подставить мне психологическую подножку. – Да, не хотел бы я с ним пересечься, – и я почти готов скомкать это тиснёное приглашение, но убираю его в карман как память.

Стиви скручивает ещё один сплиф, с сосредоточенностью заядлого курильщика. – Как там прекрасная Моник?

Я бросаю на него унылый взгляд. – Тяжёлый случай, дружище. Я отправил её в ту самую, рвущуюся по швам папку, с пометкой: «любил и потерял».