Больной запланировал выждать две недели до своей следующей встречи с Амандой Конингсби и постоянно думал о ней. В первую неделю он сдался, таки поддавшись одержимости покататься на скутере в Хайгейт, чтобы лишний раз покрутиться возле её квартиры. Он не считал это слежкой: просто собрал кое-какую информацию, прежде чем снова позвонить ей. Уныние накатило быстро – за две недели она так ни разу и не появилась. Пришлось смириться с мыслью, что Аманда могла переехать. Он даже начинал принимать вариант, что придётся переступить через себя и позвонить первым.

И сейчас Больной, в этот свежий осенний субботний день, несмотря на отличную точку обзора на углу улицы за припаркованными машинами, боится, что шанс уже упущен. Довольно прохладно, но он тепло одет – кепка, перчатки и любимое пальто до колен, которое он предпочитает надевать, когда выезжает на своём пятидесятикубовом небесно-голубом «Lambretta». Хотя он и ценит стиль модов 27, их костюмы, стрижки и скутеры, но парку он никогда в жизни бы не надел.

И вот, к его внезапной радости, Аманда выходит из подъездной двери, в темных очках, защищающих от не по сезону яркого ноябрьского солнца. Волосы зачесаны назад, она одета в стильный светло-бежевый пиджак, фиолетовый свитер, чёрные леггинсы и чёрные туфли на плоской подошве. Больной замирает – ноги еле держат, чтобы идти за ней по улице. Внезапно в штанах нарастает напряжение, которое он тут же глушит мыслями о своих старых друзьях из Лита, Бегби и Втором Призёре, занятых жестким сексом в тесной камере Сауттонской тюрьмы. Куда она собралась? Сегодня же суббота, может, идёт на работу сверхурочно? Нет, она одета слишком неформально для административной работы в агентстве занятости Вест-Энда.

Он тут же решает оставить свой скутер, прицепив его к фонарному столбу, и направляется за Амандой вниз по склону. Следует за ней до станции метро Кентиш Таун, откуда она едет в Вест-Энд. Ворвавшись в адский вагон, полный туристов и шопоголиков, Больной пробирается к освободившемуся месту, тесня безликих соперников. В ответ на их вялые возгласы он бросает им грубый, сочный пошёл-нахуй взгляд и оскаливается в самодовольной акульей улыбке. Если не быть настоящим уёбком в метро, то где же ещё им быть?

Аманде повезло меньше – её прижали к дверям вагона. Глядя в пространство между обложкой своего романа «Паломничество» и козырьком бейсболки «Manchester United», Больной наблюдает ее мимолетные очертания сквозь лес тел. Прошлым летом, прогуливаясь по Сохо, он стал свидетелем того, как несколько болельщиков «West Ham» сорвали с головы незадачливого китайского туриста подобную бейсболку, а после выбросили её. За исключением остаточной привязанности к Джорджу Бесту, Больной абсолютно равнодушен к «Manchester United». Выбор пал на эту кепку, поскольку она служила отличным прикрытием; он был уверен, что в ней он выглядит так же, как любой другой кретин по всему миру, который добавил футбол в список своих увлечений. Только бейсболка «New York Yankees», возможно, обеспечила бы большую конформистскую анонимность.

Таинственным образом душный вагон останавливается глубоко под землёй между Камден Таун и Морнингтон Кресент. Напряжение неумолимо перерастает в отчаяние: пассажиры на грани паники, в ожидании, что сейчас грянет взрыв устроенный ИРА 28, и всепоглощающий огненный смерч пронесётся по вагону. Его легкая куртка Nike слишком теплая для такой жары, по спине протягиваются струйки пота.

На мгновение увидев Аманду в суете встревоженной толпы, он тут же захотел предложить ей своё место. Катастрофа кажется неизбежной, и он прокручивает в голове, как близки они были, и как далеки. Размышляет о том, как выглядела бы её обнажённая фигура; даже в их объятиях ему не приходило в голову акцентировать внимание только на её груди или ягодицах, – куда большее понимание изгибов её тела он приобрёл во время той долгой прогулки до станции. До сих пор всё его внимание занимало только то, что выше шеи: глаза, кожа, волосы, зубы и чарующая улыбка. Это было необычно. Здесь происходило нечто новое, нечто грандиозное. И теперь всему этому может положить конец какой-то отщепенец с бомбой, вознамерившийся сделать невнятное политическое заявление.

А что, если всё зря? Что, если грянет взрыв, и нас просто затопчут в давке, выжав из тел последний вздох? Я должен идти к ней!

Только он встал, как поезд после удушающих десяти минут застоя рванул вперёд. Пассажиры повалились друг на друга, но не обратили на это особого внимания, испустив один общий, сокрушённый стон облегчения. Больной сталкивается с темнокожим худощавым мужчиной и бормочет что-то вроде извинения. На лице Аманды проявляется отблеск умиротворения.

Вагон метро изрыгает порцию пассажиров, и свежая толпа с боем пробивается в эту потную, тесную преисподнюю – будто штурмует врата рая. Сардины в банке перемешались, и сейчас Больной настолько близок к Амандe, что чувствует запах её шампуня. Протяжный, тоскливый скрип колес по рельсам отзывался в его пылающем сердце. Хочется обнять её. Но это не сработает, нет. Точно нет.

Аманда не выходит на Гудж-стрит и Тоттенхэм-Корт-роуд. Это подтвердило его догадку: она едет не на работу, не в Фитцровию. Похоже, её ждёт куда более дальняя дорога – судя по всему, на поезде «British Rail» от станции Ватерлоо до дома её родителей.