Джулия тянет его за руку. Выдёргивает его обратно. Он переводит дух. Благодарно смотрит на неё. – Вот что Шекспир говорит о природе любви. Из сонета 116… – слова застревают у него в горле, когда он смотрит на Уильямсона, снова противостоя этой саботирующей злобе, – Мешать соединенью двух сердец – я не намерен…

Уильямсон кивает Жен. Она смотрит ему в глаза. Сражённая. Обессиленная своим желанием… но к чему? Неужели к этой мерзкой твари?

– Может ли измена, любви безмерной положить конец? Любовь не знает убыли и тлена. Любовь, – восклицает Конингсби, чувствуя прилив сил, вкладывая его в свое выступление, – над бурей поднятый маяк.

Он замечает, как Франко Бегби вскакивает. Злобно сканирует толпу.

– Не меркнущий во мраке и тумане. Любовь – звезда, которою моряк, определяет место в океане. Любовь – не кукла жалкая в руках, у времени, стирающего розы. На пламенных устах и на щеках… – Конингсби дрожит, отвращение разливается по всему телу…

Борись… борись… борись…

– …и не страшны ей времени угрозы. А если я не прав и лжет мой стих, – и теперь он смотрит на Джулию, замечая некое новое выражение в её глазах, или всё же старое. Вероятно, что-то похожее на любовь. Он слышит, как сам задыхается в пронзительном триумфе, – То нет любви – и нет стихов моих!

Раздаются аплодисменты, он поднимает бокал за молодожёнов, не в силах встретиться взглядом с женихом. Годфри облегчённо выдыхает, но вдруг чувствует, как ему на спину обрушивается тяжёлая ладонь. – Неплохо, приятель, но в следующий раз обращайся ко мне, чтоб я тебе помог с этой речью злоебучей. Поучишься, бля, у профи! – И, лукаво подмигнув, пока группа начинает играть «Black Knight», Фрэнсис Бегби вразвалочку направляется к танцполу.

Глава 53Свадьба года 5

Поведал я о скорби злой,

Что рыцаря с ума свела

Плутал и в чащах он глухих,

И по горам, и по долам.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

Ебучий Конингсби. Напыщенный еблан. Даже его выёбистые друзья с трудом сохраняли невозмутимость. Бухой в стельку красномордый босс Аманды, Вивиан Грандчестер, пыхтит, едва сдерживая ухмылку. Но выходки Папы-»Бога» лишь постепенно усиливают моё беспокойство.

Я никогда не читал Фауста или Кафку, но читал достаточно газетёнок для богатых мудаков и мне хватило их утомительных клише, чтобы понять: фаустовский кошмар – это личные демоны, а кафкианский – бюрократический ад, обрушиваемый на тебя внешними силами. Перемещаясь среди гостей, я обнаруживаю, что этот абсолютный кошмар, в который я погрузился, содержит элементы каждого из них. Всё, что могло пойти по пизде, по итогу туда и полетело, причём вверх тормашками и шиворот-навыворот. В значительной степени, это заслуга самого злобного демона в толпе. И, это даже не Конингсби, это тот уёбок, что сейчас патрулирует танцпол, высматривая подруг Аманды, как надсмотрщик рабов на плантации.

Бегби. Ни манер. Ни воспитания. Ничего.

Ну разве могла его речь быть другой? Единственным спасением было то, что Аманда и её семья поняли всего около двух процентов этой пьяной каледонской тирады, и что её отец-ублюдок не был этому свидетелем, а появился уже после, со своей пресной шекспировской декламацией, тщетно пытаясь переплюнуть всех в состязании за звание самого нелепого мудака.

Поверить не могу, что пизданутый головорез Бегби хотел, чтобы я бросил свой медовый месяц и поехал с ним в Манчестер, в абсурдной погоне за Рентоном! Основываясь лишь на случайном комментарии Стиви, который выродился из импульса самообмана в его пронюханном и пропитом мозге! Неудивительно, что угасающий рок-карлик из Лита и прелестная Стелла сбежали к себе в Камден или куда-то ещё. Хотел бы я просто взять Аманду с Бенито и свалить из этого дурдома!

Выдохни. Всё в порядке. Ты всё ещё Саймон Дэвид Уильямсон. Ты всё контролируешь. А все эти ёбаные деревенщины даже не имеют значения в общей картине мира!

Лоуренс, наконец-то, прибыл. Глаза навыкате, под коксом, от него несёт так, будто он вылил на себя целиком первую коллекцию парфюмера-любителя. Он взволнованно говорит с Вивианом Грандчестером. – Ради моей семьи и друзей нам нужно быть осторожнее.

– Да эт моё второе имя, – протяжно произносит Гранчестер, и они уходят, сначала Вив, за ним Лоузи. Он салютует мне нехарактерно игривым жестом бойскаута. Наши с женой боссы отправились жахнуть кокаина и, быть может, друг друга.

Душераздирающий вопль, более свой ственный для первой пьяной драмы тёплого сезона на Киркгейте, возвещает о том, что Мария снова разразилась какофонией рыданий. Прекрасно.

Карлотта утешает её, отводя в сторону от сцены большого шатра. – Мария, что случилось?

– Всё… – всхлипывает она, вызывающе глядя на меня. – Моего папы не стало… Мама не разговаривает со мной… Даже Саймон больше меня не любит…

Правильно! Я напираю на Карлотту, шипя сквозь стиснутые зубы: – Карра! Нахуя ты её притащила?