Он снова пожимает плечами, в своей дебильной манере, сжимая эту мудацкую игрушечную камеру. Да, этому уёбищному, грязному оборванцу явно не понравилось это. А потом та группа, которая сначала показалась мне хуйнёй ебаной, играет «First Cut is the Deepest»! Подружки невесты пляшут стянувшись в кружочек, и я вспоминаю: тут же дохуища щелей, которые пора бы уже разорвать! Большинство этих мажорок явно хотят пиздатых поебушек. Блять, я б по самые яйца… Пора ебашить, короче…

…о, тестюшка-хуестюшка вернулся… хуй его знает, чё у них там с Больным, но у него всё ебло перекосило, как только он его увидел. Все засуетились вокруг уёбка этого. Надо посмотреть, чё за хуйня там творится!

Глава 52В самой темнейшей из комнат

Мораль – есть учение не о том, как

мы должны сделать себя счастли-

выми, а о том, как мы должны стать

достойными счастья.

– Иммануил Кант

Годфри Конингсби занимает место во главе стола, рядом с женой. Его старые школьные приятели и коллеги из министерства встречают его как героя вой ны и от этого он чувствует себя слабым и нелепым. Джулию так легко не успокоить.

– Что, чёрт возьми, происходит?

– Это ты мне скажи, – резко огрызается он, наблюдая прогрессирующее опьянение гостей. Несчастную юную девушку наконец вытащили из живой изгороди, но сейчас она буквально рыдает в бокал с вином, одна из сестёр Уильямсона утешает её. Шафер, выглядящий как головорез, тщеславно жестикулируя, рассказывает историю явно перепуганной группе людей, которая, потакая, слушает его. Коллеги зятя, мутные субъекты криминальной наружности из свадебного видеобизнеса, смеются и перекрикиваются друг с другом через короткие расстояния, издавая противные, раздражающие простонародные звуки. Он видит, как морщится его мать. Хорошо ещё, что его отец почти глухой.

Она снова смотрит на него, смягчая взгляд. Примирительно сжимает его руку. – Ну, по крайней мере, ты наконец-то соизволил к нам присоединиться.

Годфри принимает оливковую ветвь и примеряет на себя тот ироничный, игривый тон, который они оба разделяли. – Естественно, дорогая.

– Ты пропустил одну из самых странных и ужасных речей всех времён, по крайней мере то, что из-всего этого спича можно было разобрать. Этот шафер…

– Любопытный персонаж, – соглашается Годфри, вытаскивая из кармана лист бумаги. – Я решил, что прочту свою декламацию, – он обводит взглядом свадебную компанию, – попытаюсь хоть немного облагородить обстановку.

– Хорошо… – Джулия нервно смотрит влево, Франко Бегби присаживается на стул рядом с ними. – А вот и шафер собственной персоной…

Когда «Rolling Down the River» заканчивается, Годфри Конингсби встает. Смотрит на Снейта, тот даёт знак группе и протягивает ему микрофон. – Прошу вашего внимания…

Однако громкий гул гостей не утихает. Фрэнсис Бегби перехватывает раздраженный взгляд Годфри. Он встает на стул.

– А НУ ЕБАЛЬНИКИ ЗАВАЛИЛИ! ОТЕЦ НЕВЕСТЫ, БЛЯТЬ, РЕЧЬ ТОЛКНУТЬ ХОЧЕТ!

Когда шатёр погружается в тишину, Годфри Конингсби, как ни странно, чувствует себя вынужденным брезгливо кивнуть в знак признательности этому отвратительному созданию. Через стол он замечает другого друга Уильямсона, того наркомана с взъерошенными волосами, который выманил его обратно на этот приём, он показывает большой палец. Годфри бросает взгляд на Жен. Кажется, только вчера она была маленькой девочкой, младенцем, которого Джулия подарила ему. Где же всё это теперь?

Он прокашливается. – Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы здесь, что разделяете с нами это великое событие, особенно благодарю наших друзей из Шотландии, – его лицо искажается в ответ на громкие, пьяные одобрительные крики. – Жен… Аманда, моя любимая дочь, для меня это такая гордость…

– О, папочка… – Аманда поднимает на него взгляд.

Годфри пристально смотрит на неё. – Когда я впервые держал тебя на руках, я почувствовал любовь столь совершенную… и в то же время столь сложную, что она заставила меня поверить в бесконечные возможности жизни, – он обводит взглядом стол и шатёр. – Как однажды сказал Иммануил Кант, две вещи поражают меня: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри меня. Я всегда ощущал этот внутренний кодекс, этот путеводный свет, ещё задолго до того, как стал юным студентом Оксфорда, – он смотрит на группу старых школьных и университетских друзей, объединённых торжественным созерцанием. – Но именно любовь… опыт любви, – он смотрит на Джулию, кладёт руку ей на плечо, – к партнёру, к жене, и, – он смотрит на Аманду, затем ищет взглядом Натали, но не может её увидеть, – к детям – оттачивают и определяют это чувство. И опять же, цитируя Канта: опыт без теории слеп, но теория без опыта – всего лишь интеллектуальная игра… – Поток навязчивых образов захлёстывает его… Годфри Конингсби колеблется, чувствуя, как вся его жизнь проносится перед глазами…

Кто я?

Могу ли я это узреть?

И он видит. Он словно наблюдает за собой, сидящим за столом, произносящим эту речь, со стороны.

Я схожу с ума?