Жарища – кошмар, все как раз чутка отвлечены душным зноем и выставленными напоказ телами: две полуголые кисы, одна в мини-юбке, другая в каком-то подобии лиловых шортиков, рассматривают товары. Я пихаю коробки в сумку, а отвлёкшийся котан треплется с девками, но пузатый мужик с соседнего ларька засёк меня. Глаза у него загорелись, рот сжался, как утиная жопа. Он бросает свою самокрутку, походу, настроен серьёзно… – ЭЙ ТЫ! МЕРЗКИЙ МЕЛКИЙ ЦЫГАНСКИЙ ВЫБЛЯДОК!

Я пулей срываюсь с места!

Проношусь мимо ларьков, слегка виляю и кручу бёдрами, думаю – всё, приплыли: две пакистанки на меня пялятся, но даже не решаются остановить. Я слышу, как Чувак с Самокруткой орёт на этих тётек: – ХВАТАЙТЕ ЕГО, ХУЛИ СПИТЕ, ЧУРКИ ЁБАНЫЕ!

Тут их мужики выскакивают и давай орать на этого чувака, закрутился кипеш, так что я ускользаю в боковой переулок и перебегаю через главную дорогу, крепко сжимая сумку с добром. Срезаю через какие-то узкие улочки, моё маленькое сердечко колотится бум-бум-бум, но за мной так никто не рванул, и коповских сирен, раздирающих уши, нет…

…ох, чувак…

…дело дрянь, у меня и сумка, и куча бабла на кармане, а остальное снова зашкерено: не стоит отсвечивать этим перед Франко. У меня ещё осталась денежка из той заначки, что Марк прислал. Но если я перестану воровать, все поймут, что что-то не так. Учухают. Франко особенно. Так-то я легко мог заплатить за эти фотики, но все уже привыкли, что я тырю дешмань и крупными купюрами не свечу, сечёшь?

…по другому тут всё: дома огромные, но большинство из них, как бы, под офисы приспособлены и всё такое, сечёшь? Типа, элитный район с кучей университетских зданий. Чё-то типа Бонд-стрит на игровом поле Лондиниума 125.

Прям настоящий Лондон, как тот, что по телеку крутят, да. Толпы бизнесменов и студентиков шастают. Эти котяры, походу, живут припеваючи, типа, могут просто сидеть и мудрить о вещах, о важных вещах, о жизни. Как мы тут оказались? Куда попадаем, когда умираем? Есть ли Бог? И что тот кекс имел в виду, когда писал всю ту пургу в книжках?

Не о том, кто с кем шпилился? Чьего брата пырнули в этот раз? Кто вчера накидался? Кто закрысил наркоту? Должны ли фанаты «Хибс» угрожать семье Мерсера за то, что он сделал? Я вот с этим не согласен, они ж не виноваты.

Но нужны реальные бабки, чтобы купить себе время на это и мочь рассуждать с позиции образованного просветления. И насколько же безответственно тратить деньги, не имея стабильного дохода. Ну как «Хибс», типа. Эли никогда не будет со мной, если я по жизни не устроюсь. Я увижу как Больной женится и скажу ей, чтоб она уже успокоилась! Что я один её люблю! Пацанам дома этот лосьон после бритья спихну! А потом потрачу остатки заначки на дорогую клинику, в которой тебя навсегда могут избавить от наркотиков. Привести уже башку в порядок раз и навсегда. Это недёшево, ясен пень! Воровство – это ловушка. Я теперь избегаю Второго Призёра, слишком стыдно, что я до сих пор не вернул ему ту лопату, которую одолжил прошлой зимой. Но пока продолжаю воровать: сумка с хабаром сбивает одного хищного кошака со следа!

Я добираюсь до Пикадилли-Серкус, чтобы встретиться с Франко, как договаривались. Какая ж тут толпа, мужик, толпы туристов, все фоткают неоновые вывески. И статую эту, типа маленького купидончика –или как там его– с луком и стрелами. И он шмальнёт этой стрелой любви прямо в сердце Эли, как только она увидит фотографии, которые я собираюсь щёлкать-щёлкать-щёлкать, я докажу ей, что Больной внатуре женат! Но главное не палиться перед этим психопатом, перед Фрэнсисом нашим.

Замечаю его, стоит около паба «Ward’s Irish House», пялится на прохожих этим своим злобным взглядом исподлобья. Подхожу ближе, вижу, что «Ward’s» закрыт. Они от всего открещиваются, чувак. Я с этим не согласен: нужна ж какая-то связь с прошлым, но это как бы не от таких, как я, зависит.

Франко злющий как чёрт. – Закрыли нахуй, – говорит… – «Ward’s». Пиздатый был паб, – ворчит он, затем засекает мою сумку, – Это чё за хуйня?

– Продвигался маленько, типа. Лосьон после бритья. Ребятам дома спихнуть.

Рожа у него становится прям злобная такая, бешеная. Даже злее, чем до этого. – Ты каким хуем потащишь эту хуйню палёную на Кингс-Кросс, долбоёбина тупая? Хочешь, чтоб эти пидорасы с отеля тебя спалили? Так ты сразу на ней напиши «спизженное», – его глаза бегают по сторонам. Только он это говорит, и две полицейские машины влетают на кольцевую. Превращая Пикадилли в Брэндс-Хэтч, как поется в той песне126 . – Здесь свиней дохуища! Блять, если нас повяжут и я пропущу из-за тебя свадьбу… ты где это взял?

– С точки на Инглистонском рынке.

– Ты чё несёшь, уебан!?

– Ну Инглистон, в Лондоне. Рядом с хатой Больного.

– Это, блядь, Ислингтон, урод ты ебаный! Ис-линг-тон!

Да кого я обманываю? Это его обычное выражение лица. – Я не виноват, как увидел на карте, так и прочитал, я ж по жизни чутка дислексик. И что мне с этим делать тогда? В отель отнести?

– В отеле камера ебаная висит, прям над стойкой регистрации!

– Да там лица никто не разберёт-

– Зато сумку у тебя ахуенно видно, клоун ты хуев!