Площадкой стал бар в Пайпе с неплохим танцполом наверху. В оживленном районе, рядом с домом Мартина, но далеко от центра. Туда забредали только самые отчаянные туристы, так что мы решили сделать упор на местных. Рассчитывая обзавестись постоянниками, мы пытались вовлечь в эту тему как можно больше людей из амстердамской хаус-тусовки. На британских изгоях и тусовщиках, приезжающих на выходные, далеко не уедешь. Тогда лило ещё как из ведра. Дождь навис над Голландией, хлестал по окнам домов, крышам трамваев, пулями врезался в гладь каналов и наши флаеры. Пузырился из стоков, заливая ноги. Убаюкивал нас по ночам и будил по утрам.

Я гонял в Пайп три раза в неделю, ещё в Бейлмер, затем в Зюйд, потом в Западный Амстердам, по опрятным застройкам, которые в Шотландии стали бы убогими трущобами, но здесь они стали крутыми районами, полными магазинов и социальных учреждений. В Европе на тебе не ставят клеймо лузера, если ты снимаешь жильё, в отличие от британских уёбков из правящего класса, помешанных на квадратных метрах, вещающих через свои долбоёбские СМИ, что «дом англичанина – его крепость». В этих местах жили настоящие люди, которые по ночам тратили бабки на жизнь, а не обставляли хату беспонтовым барахлом. И я заёбывал их своими листовками, насквозь промокая под дождём.

Габбер – зарождённый в роттердаме хард-техно-хаус, схожий с шотландским «тартан-техно» – безраздельно доминировал на голландских танцполах. Мы поставили на то, что амстердамская публика скорее клюнет на что-то более душевное и утончённое. Для себя решили: главное – держать BPM ниже 120, затащить побольше тёлок, а орды голых по пояс скинов, долбящих кулаками в воздух, пусть тусуются в других заведухах. Мы позаимствовали у одного театрального знакомого Моник (я не стал вдаваться в подробности) несколько старых красных бархатных штор и развесили их повсюду. Мне хотелось, чтобы заведение выглядело чуть декадентским.

Так и родился «Luxury». Не «Luxury Club», как нас раздражающе называл Time Out Amsterdam, а просто старый добрый «Luxury».

Несмотря на раскаты грома, вспышки молний и проливной дождь, в нашу первую ночь царила потрясающая атмосфера. Мы вышли в плюс. И подумали, что так будет всегда. Решив, что мы вышли на большую дорогу, ужрались шампанским и коксом. Потом две дерьмовые ночи спустили нас с небес на землю. На четвёртую мы засрали весь город листовками и вышли в ноль. А на пятую и шестую снова, без объективных причин, окупились, и вокруг клуба начался ажиотаж. О нём начали писать в популярных музыкальных журналах.

Я всегда сторонился медийной шумихи, довольствуясь тем, что Мартин – по очевидным причинам – стал публичным лицом «Luxury». По мере того как проект набирал популярность, и мы переехали в более престижное помещение на Херенграхте, последствия моего давнего лондонского инцидента с теми наркоденьгами становились для меня всё более явственными. С одной стороны, я в некотором смысле обрёл жизнь, но с другой – обрёк себя на полусуществование, вечно настороже, хожу-оглядываюсь. Успех, как ни странно, одновременно давал мне и передышку от паранойи, и усиливал её.

С тех пор как я согласился пойти в секс-клуб, мы с Моник почти не поднимали эту тему. Стали реже выбираться куда-либо. Если и тратили деньги, то на квартиру. Мягкую мебель. Ковры. Обрамление картин. Всякие девчачьи штучки, которые делают дом уютнее. Что-то типа обустройства гнездышка. Но как-то утром она сказала мне: – Если ты действительно всё ещё заинтересован в свингерстве, на следующей неделе намечается туса.

Я улыбнулся и почувствовал, как брови поползли вверх. Я не был уверен в этой затее, но точно знал, что жажду приключений. И что я всё ещё хочу Моник – всю, со всеми её закидонами, какими бы дискомфортными ни были их последствия. – Да. Супер, давай сгоняем.

Это как-то повлияло на меня, и я вернулся к своему дневнику. Возможно, потому что там я не лгу себе. Или, по крайней мере, говорю ту ложь, в которую свято верю на момент написания.

Ах, прекрасная Моник. Я без ума от неё. Хотел бы я сбежать

с ней куда-нибудь, оказаться на необитаемом острове. Ха!

Мы, наверное, уничтожили бы друг друга за день. Кажется,

меня привлекает только один тип женщин – исключительно

принципиально недоступные. Именно поэтому мои отношения

никогда не длятся долго: они по итогу уходят, или я сам их

отталкиваю. Или и то, и другое.

Фиона была очень милой, но, судя по всему, недостаточно

сложной (ебанутой, если точнее), для меня. Исключение из

правил. Хейзел, Келли, Шарлин, а теперь и Моник – все, каждая

по-своему, в моём стиле; даже когда мы в безумной страсти

сжигаем дом дотла, наши безумные, выпученные глаза уже

высматривают чёрный ход.

В преддверии выходных моё волнение росло, ещё и страх примешивался. Вечер наконец настал, и Моник сказала мне, пока мы собирались: – Ты, вроде, и не нервничаешь совсем!

Я давно усвоил, что страх и тревога – это эмоции, которые лучше всего держать при себе. Литская школа научила меня, что всё, к чему они обычно приводят – предоставляют мудакам и долбаёбам власть над тобой. Я держал всё это в себе. Хоть я и был способен взорваться жестокостью -случалось пару раз- чтобы пойти на это, я должен был действительно чувствовать, что других вариантов нет. Слёзы давались мне ещё труднее. – Я готов, погнали.