Холод просачивался сквозь подошвы сапог, пока я шла по главной улице Уилдстоуна. Родители подарили мне эти сапоги на пятнадцатилетие, и за годы ежедневной носки кожа истончилась и растрепалась. К груди я прижимала стопку свежевыстиранного белья; до носа доносился слабый запах лавандового мыла, которое бабушка варила сама. Пальцы подрагивали, кожа потрескалась и порозовела после целого дня стирки чужих вещей в ручье.

Стояла ранняя весна, но Фелмас всё ещё не отпускал деревню из своих когтей. Односельчане, почти всех я знала с детства, спешили мимо, кутаясь в толстую шерсть и пряча руки в изъеденные молью варежки.

Бабушка шла рядом, едва доставая мне макушкой до плеча. Она любила напоминать, что когда-то была такой же высокой, как я, а с возрастом просто усохла. Через грязную дорогу стоял Сайлас Проктор, он цокал языком, рассматривая иней на носке сапога. Я не сомневалась: скоро он объявит этот холод божественным знамением. Предупреждением для молодёжи, которая отвергает жизнь на родовых фермах и отправляется искать счастья в Барде.

Я слышала эту проповедь не раз.

Его недовольство накатило на меня, словно отвратительная вонь. Я наклонилась, чтобы прошептать бабушке в ухо:

— Сайлас сегодня особенно не в духе.

Она хихикнула.

— Значит, скоро начнёт трясти с нас подношения. Может, Альтане — чтобы даровала здоровых младенцев?

Я улыбнулась. Почти каждую весну Сайлас собирал подношения богине брака и плодородия.

— Ну, конечно. Ведь как верховный жрец Уилдстоуна он отвечает за духовное благополучие нашей очаровательной деревушки.

— И к обязанностям своим относится со всей серьёзностью, — подхватила бабушка.

— Муж да пара ребятишек быстро добавили бы ей мяса на кости, — раздался знакомый голос.

Я едва не споткнулась и резко обернулась к Сайласу.

— Ты это слышала? — изумлённо спросила я бабушку.

Она одарила меня язвительным взглядом. Её глаза были точной копией моих — тёмно-синие и бездонные, как огромное озеро между Уилдстоуном и Бардом.

— Ты прекрасно знаешь, что я глуха к бесполезной болтовне.

Я не удержалась от смеха. Как одна из деревенских старейшин, бабушка наслушалась немало колкостей, но никогда не принимала их близко к сердцу. Мне бы хотя бы половину её дерзости. Поймав взгляд Сайласа, она преувеличенно широко помахала ему и улыбнулась, обнажив кривые зубы.

Верховный жрец отвёл водянистые глаза и побрёл дальше. По пути остановился, чтобы яростно отчитать трактирщика мистера Фэрроу за грязные окна.

— Фэрроу! — рявкнул он. — Боги не благоволят неряхам! — Я закатила глаза.

Мы остановились у дома Уиллы и Грегора Бонни. Как и большинство домов Уилдстоуна, он был скромным: сереющие стены, соломенная крыша со слабым запахом плесени. Но всё же выглядел приличнее покосившейся хижины на окраине, которую мы делили с бабушкой. Я постучала; костяшки защипало от удара о дерево. Через несколько мгновений дверь распахнулась.

— Финн, Этти, как же я рада вас видеть, — сказала Уилла.

Из-под её юбок выглянул младший сын Каллум. В детстве мы с Уиллой были близкими подругами. Под присмотром отца собирали грибы у опушки леса — ими потом кормили семьи, но тогда для нас это была просто игра. Под конец школьных лет Уилла познакомилась с Грегором и по-подростковому без памяти влюбилась. Когда поняла, что беременна, бросила учёбу. Теперь она была огромной из-за того, что вынашивала уже четвёртого ребёнка.

— Привет, малыш, — широко улыбнулась бабушка. Глаза Каллума округлились, и он спрятался за матерью.

— Не обращайте внимания, — сказала Уилла, подавляя зевок.

— Застенчивый, да? — засмеялась бабушка. — Финн в детстве была такой же. А вот Джем — тот дружил с каждым встречным.

При звуке имени брата моя улыбка померкла. Рана от его потери с годами перестала быть острой, но так и не зажила. Губы Уиллы сжались.

— Помню.

Во время вспышки фиолетовой лихорадки, опустошившей Уилдстоун восемь лет назад, семья Уиллы уцелела, но она всё равно положила камень в память о моей семье. Я опустила взгляд, когда её сын снова выглянул. Он был похож на мать: пепельно-светлые волосы, большие карие глаза.

— Сколько мы вам должны, Этти? — спросила Уилла, забирая бельё.

— Сегодня всего пять, — ответила бабушка.

— Отнеси внутрь, — велела Уилла сыну и ласково подтолкнула его в спину. Он обхватил бельё грязными руками и неуклюже побрёл в дом. Уилла засунула опухшие пальцы в карман передника, достала пять медных монет и опустила мне на ладонь.

— Того и гляди лопнешь, — заметила бабушка. — Как себя чувствуешь?

Уилла простонала.

— Спина болит просто ужасно, а щиколотки так распухли, что я едва хожу. Повитуха говорит, ещё неделька, но я уже готова сама вытащить этого ребёнка.

Бабушка раскатисто расхохоталась.

— Знакомое чувство, хотя было это очень давно. Удачи тебе.

За спиной раздались незнакомые голоса. Я обернулась и увидела пятерых всадников, возвышавшихся над Сайласом. Четверо окружали огромного, как бык, мужчину с бритой головой и золотыми кольцами в ушах. Видимо, главаря.