Шаг мой колеблется под этим взглядом, но тень тут же исчезает, и по его лицу, точно рассвет, разливается гордая улыбка. «Наконец-то в моем доме появился еще один мужчина!» — грохочет его уверенный голос. Что-то внутри меня так и подпрыгивает от радости — так приятно получить это признание.

«Иди сюда, мальчик мой, дай-ка я на тебя посмотрю», — командует отец, жестом подзывая меня ближе. Позади я слышу шаги — женщины нашей семьи наконец-то нас догоняют и замирают на заднем плане, не мешая моменту.

Эвандер подпирает чисто выбритый подбородок одной рукой и, прищурившись, разглядывает меня так, словно видит впервые. Сердце бешено колотится, я выпрямляюсь во весь рост и изо всех сил стараюсь выдержать его взгляд. После долгой паузы его ухмылка становится еще шире, он делает шаг вперед и протягивает мне запястье.

«Будь благословен под нашей крышей, молодой воин», — говорит он, и мы крепко обхватываем запястья друг друга. «Да удержит тебя твоя мудрость от битвы, в которую ввязываться не стоит». Отец разжимает хватку и заключает меня в крепкие медвежьи объятия. Я отвечаю ему тем же, радуясь возможности спрятать собственные повлажневшие глаза.

«Гней, устроим пир! Сегодня к нашей семье примкнул новый мужчина!» — кричит отец, выпуская меня.

«Разумеется, Dominus, повара уже начали», — отзывается старик, материализуясь из ниоткуда, точно призрак. Смеясь, вся семья возвращается в дом, чтобы вместе отпраздновать это событие.

Несмотря на отсутствие предварительного предупреждения, Гней и слуги организуют великолепное застолье, причем невероятно быстро. Всего пару часов спустя мы собираемся вокруг стола, на чем отец всегда категорически настаивает. Lecti — полулежачие обеденные кушетки, которыми пользуется почти вся элита империи, вызывают у него отвращение. Их достают только тогда, когда у нас гостят люди, которых могла бы оскорбить наша простота, а такое случается редко. Палатины нечасто забираются так далеко от крупных городов.

Я объедаюсь исходящими паром ломтями ветчины, свежим хлебом с маслом, идеальной картошкой и кучей других вкусностей. Такое чувство, будто сегодня мои именины. После того как еду подают на стол, слуги удаляются, чтобы тоже принять участие в пиршестве. Отец не терпит иного порядка. Мне это кажется вполне разумным, хотя из разговоров со сверстниками я знаю, что в других патрицианских домах так поступают далеко не всегда.

Какое-то время мы едим в уютном молчании, прерываемом лишь сияющими улыбками и восхищенными вздохами между укусами. Но спустя несколько минут я замечаю, что отец не просто пережевывает ужин, а обдумывает какую-то мысль.

Эвандер — самый мудрый человек, которого я когда-либо встречал. Но с этой мудростью приходит некая… задумчивость. Ему нравится не торопиться, чтобы по-настоящему разобраться в чем-то и обдумать это, прежде чем принять решение, и я по собственному опыту знаю, как он выглядит, когда над чем-то размышляет. Мать один или два раза бросает на него многозначительный взгляд, из которого я понимаю, что она уже догадывается, в чем дело.

Наконец отец с вздохом откладывает столовые приборы и впивается в меня пристальным взглядом. Я проглатываю ветчину — задача, ставшая вдруг чертовски трудной из-за подступившего к горлу комка. Инстинкт, выработанный за всю жизнь в роли его сына, подсказывает: сейчас будет серьезный разговор.

«Кастор, мы с матерью очень гордимся тобой», — начинает Эвандер. Его глубокие карие глаза смотрят на меня прямо и открыто. Я не смею отвести взгляд, даже если бы захотел. «И мы знаем, что твоя мечта — заслужить свое Сердце», — он стучит пальцем по одной из медных вен, бегущих вверх по его запястью. «Но я хочу, чтобы ты помнил: в жизни есть кое-что поважнее, чем быть electus…»

«Но ты ведь сам им являешься», — перебиваю я, почему-то начиная защищаться. И тут же чувствую себя полным идиотом. Он-то это знает. Я, может, и близок к тому, чтобы стать мужчиной, но спорю все еще как мальчишка. Стыд окрашивает мои щеки в густой румянец под цвет формы.

«Я им являюсь», — терпеливо соглашается Эвандер. «Но я так и не продвинулся дальше cuprum. Неужели ты никогда не задавался вопросом, почему я довольствуюсь тем, что остаюсь Медным?»

«Задавался». И не просто задавался. Этот вопрос терзает мои мысли всю сознательную жизнь. У отца есть то, чего я хочу больше всего на свете, а он относится к этому как к нежеланному питомцу. Это единственный его поступок на моей памяти, который всегда казался мне проявлением неблагодарности.

«Твой дед был aurum, и это поглотило его».

Я удивленно моргаю. О дедушке по отцовской линии у меня остались лишь самые смутные воспоминания. Я был слишком мал, чтобы замечать или помнить его отметины. Я знал, что он обладал связью — реликвии его Сердца до сих пор освещают наше поместье. Но всегда полагал, что он был всего лишь Медным или Серебряным избранным. Я бы никогда не догадался, что он вознесся до Золотого — высшей ступени.

«Что ты имеешь в виду?» — допытываюсь я, потрясенный этим откровением.