Она своего рода immundus, хотя ее симптомы отличаются от моих. Интересно, что она подумает, если увидит вены rasa, заполняющие мои руки? Могла ли она тоже подчинить себе больше одного Символа? Вопреки охватившему меня ужасу, во мне просыпается любопытство. Не будь я так уверен в своей скорой гибели, я бы, наверное, попытался выяснить правду о собственном происхождении.

Она останавливается на полпути и поворачивается, чтобы пристально посмотреть на нас с насмешливой гримасой на лице.

«Вы ведь понятия не имеете, что это за место, верно? Бедные легионеры, отправленные на верную гибель в холоде, даже не зная, зачем». Она склоняет голову набок, и ее взгляд мечется между нами, точно у хитрой торговки рыбой на приморском рынке. «Вы, маленькие заблудшие овечки, понятия не имеете и о том, кто я такая». Ее улыбка становится жестокой, когда она смотрит через наши головы на кого-то приближающегося. «Но скоро узнаете», — обещает она.

Напуганный зловещим тоном ее голоса, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, на что она глядит. Желудок сжимается от дурноты, когда я узнаю красную форму Двенадцатого легиона. Группа норманнов несет тела наших братьев, погибших в бою среди деревьев. У меня наворачиваются слезы при виде изувеченного тела Петра, разбитого силой ярости берсерка Врока.

«Сюда». Ужасная женщина указывает на столы, выстроившиеся вдоль стены пещеры. Слишком поздно я осознаю, что они окрашены в красный цвет кровью тел, которые лежали здесь раньше. Норманны опускают нашего друга на стол, а затем спешно ретируются. Даже эти закаленные воины не желают участвовать в том, что должно произойти. Следом в ряд укладывают Линтуса, Матиния, Гакса и Антония. Я оглядываюсь через плечо в ужасе ожидая, что они вынесут тело Перси, но его нет. Центурион, возможно, все еще жив — а вместе с ним и наша маленькая, хрупкая надежда.

Еще несколько воинов сбрасывают в кучу наши снятые доспехи. Мой взгляд жадно прикован к лорикам и гладиусам, которые лежат совсем рядом, но до них не дотянуться. Но как бы ни жаждал схватить в руки железное оружие и показать им гнев легионов, я понимаю, что это бесполезно. То, что они не заботятся об охране нашего снаряжения, свидетельствует о том, насколько норманнам плевать на наше присутствие. Что могут сделать пять Медных против орды берсерков и фурий?

Последний варвар покидает пещеру, и с его уходом во мне растет страх перед этим местом. Мне хочется, чтобы они остались; я бы с гораздо большим удовольствием терпел пытки Астрид и ей подобных, чем остался в когтях этой женщины.

Женщина с черными венами медленно идет вдоль ряда столов, слегка ведя пальцами по их краям и рассматривая тела наших братьев. Меня тошнит. В том, как она их оценивает, есть что-то такое, что заставляет меня чувствовать, будто она — мясник, а мы все — коровы.

«Думаю, начну с тебя», — бормочет она, похлопывая по груди неподвижное тело Линтуса. «Но не бойся». Она смеется, глядя дальше по ряду на Антония. «Твоя очередь тоже наступит, мой дорогой». Она снова поворачивается к нам лицом, прислоняясь спиной к столу и скрещивая руки на груди. Чернота в ее венах движется, словно ил.

«Меня зовут Викса», — объявляет она. Никто из нас не называет своего имени, и она тихонько посмеивается, развеселенная нашим молчанием. «Вы уже догадались, кто я?» Кончик ее языка скользит по губе, пробуя воздух, точно змея. Она наслаждается нашим страхом, смакует его запах. Мы молча смотрим на нее, беспомощные и боящиеся пошевелиться.

«Вы кажетесь смышлеными парнями», — хихикает она, поворачиваясь к трупам за своей спиной. «Уверена, вы догадаетесь». Она тянется к рукоятке длинного ножа его лезвие покрыто пятнами и ржавчиной. Мне жутко даже думать о том, что он видел и что совершал здесь, в этом холоде.

Со стороны столов доносится стон, и она резко поворачивает голову, уставившись на Антония. Кровь отливает от лица, когда я осознаю, что это значит. Уголки ее рта изгибаются в злорадной улыбке. «О боже», — воркует она. «Ты все еще жив? Я думала, мы тебя потеряли, мой дорогой. Как восхитительно». Она переходит от Линтуса к Антонию, приподнимая на ходу нож.

«Necromanta», — выдыхает Феликс в ужасе от страшной догадки. Часть меня хочет отвергнуть его ответ как нелепость — ведь это просто сказка. Но чувствую, как что-то внутри разбивается вдребезги — какая-то былая невиновность — когда до меня доходит: она именно та, о ком он сказал. Миф, обретший плоть, как и те ледяные furia, что служат норманнам.

Будучи discipuli, мы часто рассказывали истории о темных магистрах, которые крали реликвии из тел погибших electii, используя их, чтобы присвоить себе силы, которых не заслужили, но никто из нас в это не верил. Однажды Клинтус спросил старого Веллума, возможно ли такое, и наш учитель высмеял его, поинтересовавшись, верит ли он заодно в fenix или hydrus? После того дня мы перестали рассказывать эти истории.