«Спокойно, легионер», — говорю я. Слова Дуруса все еще звучат в ушах, направляя меня, точно Полярная звезда. «Это не Акило, просто пердеж какого-то центуриона после вчерашнего ужина за главным столом».

Я демонстративно принюхиваюсь, призывая Символ Древнего Мороза, чтобы притупить обжигающую боль от холода, раздирающего ноздри. «Какая-то рыба, если не ошибаюсь». Среди рядовых раздаются несколько сухих смешков.

«Может, горох?» — ворчит голос из дальнего конца шеренги. Я бросаю туда взгляд и вижу Анаса, который смотрит в мою сторону. Бывший преступник медленно кивает мне; он раскусил мой замысел. Я неторопливо киваю в ответ, поражаясь тому, какие перемены может принести одна капля пролитой вместе крови.

«Здесь чувствуется нотка розмарина», — кричит кто-то еще, и плотина напряжения прорывается.

«Вы, дураки, это же свиные отбивные!»

Десятки других догадок эхом катятся по строю, становясь с каждым мигом все нелепее. На моем лице расплывается сдержанная улыбка. У меня получилось — я дал парням повод посмеяться, вместо того чтобы они зацикливались на собственном страхе. Это глупо, но важно.

Шутки затихают, когда со стороны ворот раздается громкий скрежет — они приходят в движение. Цепи начинают ритмично звенеть, опуская передний подъемный мост через ров. Вопреки недавнему веселью, в моей собственной груди поднимается волна паники, обжигающая почти так же сильно, как Древний Мороз.

Я приподнимаюсь на цыпочках, пытаясь разглядеть через море шлемов замерзшие просторы, которые нас поджидают. Я видел их с вершины стен, но никогда — с этого ракурса. Картина до разочарования знакома. Снег простирается насколько хватает глаз, а тропа петляет вниз по склону горной гряды. Все деревья в радиусе нескольких сотен шагов вырублены под корень, чтобы ни одна армия не смогла подойти под прикрытием леса.

Мост с грохотом падает на промерзшую землю. На один удар сердца все замирает: наша колонна всматривается в зимнюю бездну, ждущую впереди. Но затем начинают трубить горны, и мгновение оцепенения проходит.

«Восьмая когорта, вперед, марш!» — рявкает Дурус, и мы отвечаем на его приказ криком, который громовым эхом отскакивает от крепостных стен. На парапете вверху появляется Бродиган в своей золотой лорике; его лицо бесстрастно. По обе стороны от него стоят двое жрецов в черных тогах, чьи одежды разорваны в знак скорби. В унисон они поднимают над нами черные копья, затягивая глубокие, вибрирующие песнопения. Последнее благословение от мертвого Бога Войны перед тем, как его дети отправятся в путь. Когда первая шеренга проходит под аркой наружу, навстречу холоду, Бродиган вскидывает руку в салюте и держит его, пока мы маршируем под ним.

«Я буду скучать по хлебу», — сокрушается Феликс, не обращаясь ни к кому конкретно.

Мир, что ждет за пределами последней крепости империи, бесплоден и пуст. Отрезанность от цивилизации ощущается мгновенно. Я впервые нахожусь там, где в направлении моего движения нет накатанной дороги. Да и с какой стати легионам строить то, что облегчило бы путь тварям из мест, куда сами легионы не ходят? Вокруг слишком светло; Sol отражается от белого наста, ослепляя куда безжалостнее, чем то пустынное светило, к которому я привык. Ни домов, ни признаков жизни. Только камни и снег, насколько хватает глаз. Давящая тяжесть ложится на плечи — жуткое предчувствие, которое твердит, что мне здесь не место. Здесь я умру.

Марш по снегу коварен и медленен. Перед нами есть тропа, которой можно следовать, но ей редко пользуются, и сейчас она скрыта слоем свежего пушистого снега. Первым рядам приходится тяжелее всего. Им приходится пробиваться через нестабильный грунт, утрамбовывая его, чтобы остальные могли идти следом. Даже снегоступы помогают лишь отчасти. Ветер на этой стороне Фригидуса режет с такой яростью, что почти кажется, будто ветеран был прав — может быть, он действительно живой. Наши красные мундиры выделяются на фоне белой равнины, еще раз подчеркивая, что нам здесь не место. День клонится к закату, а мы удручающе мало продвинулись прочь от крепости по сравнению с тем, к чему привыкли.

В лагере царит лютый холод. Мы разводим костры, не боясь засады так близко к границе. Но пламя почти не разгоняет стужу; оно лишь дразнит нас, напоминая, каково это — быть в тепле. Это кажется скорее изощренной пыткой, нежели роскошью.

«Смотрите!» — кричит Феликс, устремив взгляд в небо. Мужчины вокруг нас поднимают головы от костров, наблюдая, как пара ярких огней проносится по небосводу, пылая при падении, точно крохотные Soles. По лагерю проносится возбужденный шепот, пока мы следим за их падением.

«Это что, они?» — выдыхает Маркус, и в его голосе сквозит благоговение.

«Corda», — подтверждает Феликс.