Гай вездесущ: он наблюдает за тренировками когорты с новым снаряжением, внимательно изучает донесения разведчиков вместе с Бродиганом и легатами. Он кажется другим человеком, возрожденным из ходячего трупа, которым стал после того, как нас сослали на Север. Надежда горит в нем, как огонь, и ее пламя заразительно, охватывая даже самых ожесточенных бойцов Двенадцатого.

Каждое утро я поднимаюсь на исполинские стены Фригидуса в поисках темного пятна на горизонте, разрастающегося подобно раковой опухоли. Но вопреки моей бдительности, дни идут, а варварская орда все не появляется, чтобы осадить замок. Наш общий костер начинает угасать, пожирая запасы надежды, точно сухой хворост. В конце концов даже легендарная способность нашей когорты имитировать бурную деятельность иссякает, и у нас просто не остается отговорок.

«Выступаем на рассвете», — объявляет Дурус в моей казарме. Непривычно выслушивать эту новость, стоя у него за спиной, а не вместе с остальными солдатами. Это уже четвертая комната, в которую я сопровождаю Первое Копье, пока он разносит приказ. После этой нам предстоит обойти еще две. Раздается ожидаемый хор стонов, когда легионеры выражают свое недовольство.

«Расслабьтесь, ребята!» — кричит Дурус, заглушая их. «Нам предстоит неспешная прогулка по льду, но не бойтесь — трибун считает, что мы вернемся в мгновение ока, чтобы продолжать есть эти горячие ужины командующего и пить его пиво!» Я с трудом сдерживаю улыбку, наблюдая, как солдаты обмениваются взглядами. Первое Копье намеренно подливает масла в огонь этих слухов, поддерживая надежду на плаву. Но еще больше меня впечатляет то, какой эффект его слова оказывают на всех них. Напряжение, начавшее проступать на лицах после объявления центуриона, бесследно исчезает.

«Но на сегодня объявляется комендантский час — никакого алкоголя, только вода. Трибун хочет, чтобы завтра до вторых петухов все были собраны и бодры. Полное боевое снаряжение, ясно?»

«Да, Dominus», — гремит казарма.

«Это было потрясающе», — бормочу я Первому Копью, пока мы направляемся к следующей комнате. «Они испугались, а вы заставили их расслабиться одной шуткой. Я сам это видел».

Дурус останавливается в коридоре и поворачивается ко мне с серьезным взглядом. Мне вдруг приходит в голову, что я понятия не имею, как он сам оказался в Двенадцатом легионе. Он кажется здесь таким же чужаком, как и братья Марии.

«Легко так думать, потому что у нас есть это». Он опускает взгляд на запястье, где под плащом проступают его медные вены. «Что единственный вид щита — металлический. Что единственный вид атаки — удары железными мечами. Но это не так, парень. Есть ножи, которые режут изнутри, подрывают уверенность человека, его веру. Линия обороны рухнет от сомнений раньше, чем от потери крови. Наша задача — дать ребятам еще один комплект доспехов, чтобы защитить их от этого».

У меня нет слов, чтобы ответить Первому Копью, когда он отворачивается, чтобы разнести весть следующей группе людей. Знаю лишь то, что мудрость этого стойкого человека навсегда меня изменила. Думаю, мой отец с ним обязательно подружился бы.

Рассвет наступает холодный и суровый, как и положено в этом месте. На Севере нет ничего мягкого. Это место из камня и льда, уплотненное за эоны в землю, куда человеку лучше не соваться. Пять сотен бойцов Восьмой когорты Двенадцатого легиона застыли в строю в дальнем конце крепости, ожидая, когда откроются ворота, чтобы мы могли двинуться в норманнские пустоши. Нервная энергия пронизывает колонну, словно молния. Для многих из нас это первый поход на вражескую территорию. Возможно, мы сталкивались с налетчиками на пути к Фригидусу, но то было в пределах империи. Когда мы покинем эту крепость, я впервые в жизни окажусь вне досягаемости власти императрицы.

«Ледяные яйца Акило, ну и дубак», — ворчит Маркус со своего места в шеренге. Нас не разделили для разведки. Гай хочет, чтобы колонна держалась вместе на случай, если нам придется — или посчастливится — поспешно отступать.

«А я-то думал, что ты всегда мечтал оказаться именно здесь?» — весело подначиваю я его.

«Заткните пасти», — шипит ветеран, яростно разворачиваясь к нам обоим. Его лицо бледнеет, когда он осознает, что только что прикрикнул на офицера, но я подмигиваю ему. Ничего страшного. Мой невозмутимый ответ не успокаивает легионера, а лишь придает ему смелости. «Прошу прощения, Dominus, но ему лучше держать язык за зубами. Не к добру это — проклинать бога в его собственном доме».

«Да брось ты, старик», — смеется Маркус, которого забавляет это суеверие. «Он здесь больше не живет, он мертв». Молодые солдаты вокруг нас посмеиваются над этой перепалкой, сбрасывая напряжение. «Северный ветер не дул уже больше четырехсот лет».

«Ну не знаю», — бросает другой пожилой легионер. «Мне кажется, здесь и так достаточно холодно». В рядах воцаряется тишина, когда очередной порыв ледяного ветра проносится мимо нас, жаля так же беспощадно, как сталь гладиуса.