С тех пор как Fidelis взял нас под свое крыло, я успел узнать, что Серебряных легионеров часто используют в качестве разведчиков. Их усиленные способности делают их куда более опасными именно в составе малых групп. Перси, возможно, единственный истинный Fidelis среди нас, но остальные изо всех сил стараются подражать ему. Другие солдаты называют нас argentulae, что на языке древних означает «маленькие серебряные».

Безмолвно центурион машет рукой, призывая нас приблизиться, и показывает пять пальцев влево, а затем пять вправо. Первые несколько дней службы под началом бойца Fidelis мы провели, осваивая навыки выживания в полевых условиях, в том числе жесты руками и следовые метки для бесшумного общения. Подчиняясь его приказам, декада разбивается на две группы и, низко пригнувшись, мы крадемся к вершине холма двумя группами. При каждом шаге под ногами с хрустом проламывается тонкая корка льда, и я болезненно морщусь от этого шума.

Стоит нам преодолеть небольшой гребень, где ждет Перси, как моя рука сама тянется к оружию. Но центурион жестко перехватывает мое запястье, не позволяя обнажить клинок. Я бросаю на него вопросительный взгляд; он коротко качает головой, отпускает мою руку и указывает вперед.

Смотри, — говорит его жест.

Внизу, среди деревьев, уютно раскинулась небольшая поляна, где лагерем расположились около дюжины норманнов. Они одеты в кожи и толпятся вокруг маленького бездымного костра. Мне еще никогда не приходилось видеть рослых, бледных северян, но сейчас они кажутся гораздо более человечными, чем те варвары, о которых мне рассказывали в детстве.

Но это не причина, по которой Перси хочет подождать. В глубине лагеря нечто шевелится, выходя из-за деревьев, и я в ужасе замираю, впервые в жизни видя furia. Она огромна — Маркус не врал. Тварь вышагивает на двух ногах, подобно человеку, хотя ее масса легко превосходит вес легионера в полном боевом облачении раза в два, а то и в три.

Это не mythos — живое животное, каким-то образом связавшее себя с Кор. Скорее, это похоже на ожившие стихии. У нее нет плоти; все тело состоит из темно-синего льда. Имеются две руки и две ноги, хотя очертания больше напоминают треугольник, чем живой организм, словно ее по кусочкам собирал искусный каменщик. Конечности заканчиваются гигантскими пирамидальными кулаками, которые крупнее моей головы в шлеме. Я бросаю скептический взгляд на скутум, пристегнутый к моей левой руке. Как во имя мертвого Марса я должен отразить удар чего-то подобного одним лишь щитом?

Я наконец выдыхаю: воздух перед лицом мгновенно превращается в густой пар, какого не видел даже в самые холодные ночи на Севере. В воздухе вокруг этой ледяной фурии чувствуется особенно резкая стужа. Рядом со мной Маркус замер, уставившись на то, с чем его дед сражался всю свою службу в легионе. Он больше не улыбается.

«Что нам делать, Dominus?» — шепчу я Перси.

«Надеяться, что она нас не заметит», — негромко рассуждает центурион. «Нечасто они прорываются за стену, но сегодня холоднее, чем в костях самого Акило. Сомневаюсь, что она долго протянет, когда потеплеет».

«Но скоро здесь пойдет колонна!» — тихо протестую я. «Разве мы не должны…»

«Защитить пятьсот человек от одной-единственной фурии?» Его сарказм звучит отчетливо, несмотря на приглушенный тон. «Я бы предпочел сразиться с ней всей мощью когорты, чем с одиннадцатью людьми. Думаю, с ними все будет в порядке, декурион». Я не отвечаю, слишком смущенный, чтобы заговорить. Конечно, основной когорте ничего не угрожает. Если кто и в опасности, так это мы — те, кто шпионит за чудовищем. Я с недоверием кошусь на массивную тварь, но она не подает никаких признаков того, что знает о нашем присутствии. Тварь лениво бродит по поляне, словно скучая.

«За мной», — командует Перси, понаблюдав за ней еще несколько мгновений. «Нам нужно прочесать еще часть территории». Центурион отворачивается от бродящей без дела фурии и делает знак возвращаться к главному тракту.

Двигаясь вслед за Перси, я краем глаза улавливаю мимолетное движение. Я замираю, резко поворачивая голову в сторону вспышки цвета, еще до того, как мозг успевает осознать увиденное. В поле зрения появляется человек, одетый в белые меха. В руках у него лук, стрела натянута и прижата к тетиве.

«Перси!» — предупреждаю я, выхватывая меч. Мужчина выпускает стрелу, которая проносится через поляну, гудя смертью. Впрочем, волноваться мне не стоило — Серебряный центурион более чем готов к такому раскладу.

Развернувшись в то самое мгновение, когда стрела уже должна была пронзить его, Перси просто вскидывает правую руку и ловит ее ладонью на лету — с такой легкостью, словно ему бросили мяч. Железный наконечник тускло поблескивает в холодных лучах солнца; центурион небрежно отбрасывает стрелу в сторону, обнажая собственный гладиус.

«Ко мне!» — ревет он, ударяя мечом о скутум, точно в барабан.

Мы смыкаемся вокруг него, образуя свободный круг, как он нас учил. Клинтус встраивается рядом со мной, соприкасаясь щитами. Стоит железу соединиться, как во мне расцветает четкое ощущение нашего круга, образующего непрерывную монолитную стену.