«О нет, это, безусловно, так. Даже Тир не осмелился бы отправить нас под ложным предлогом», — Гай пожимает плечами. «Но из того факта, что это правда, вовсе не следует, будто такое положение дел не на руку нашим недругам. Половина Девятого легиона все еще торчит в Агогии, обучая новобранцев, поэтому отправляют нас».

«Как они могут так поступать, Dominus? Разве вам не вынесли официального порицания за избиение убийцы Мацера?»

«Разумеется, нет». Трибун мрачно усмехается. «Я действовал в строгом соответствии со своими правами, и каждый из них это прекрасно понимает. По закону я мог бы просто казнить парня за содеянное, но счел это неблагоразумным».

«Значит, наши приказы — лишь прикрытие. Мы отбываем наказание».

«Так устроена империя».

Я хмурюсь, и мир вокруг становится еще на один оттенок темнее от открывшейся картины. Еще одно пятно ржавчины на репутации Железных легионов. Мне это кажется смехотворной выдумкой, но на поле политических интриг щиты не обязаны быть толстыми.

Гай продолжает: «То, что нас бросают в царство льда, вовсе не означает, что мы должны здесь замерзнуть».

«Что вы имеете в виду, Dominus?» — с жаром спрашивает Феликс. Он искренне ненавидит холод.

«Перси будет продолжать ваше обучение», — прямо заявляет он. «Возможно, вы не сможете Вознестись, но он заставит вас извлечь максимум пользы из ваших медных вен». Я удивленно моргаю, глядя на недавно пониженного в звании центуриона.

«Тир сказал мне, что раз я так переживаю из-за наличия в рядах Двенадцатого легиона кандидатов Fidelis, мне стоит заняться ими лично», — ухмыляясь, поясняет младший брат трибуна. «Я счел это за разрешение проводить больше времени с братом».

«Пришло время нам быть полностью честными друг с другом», — приказывает Гай, бросая на брата обеспокоенный взгляд. «Я не давил на тебя, когда мы были в Агогии, потому что это место игр и политики. Но на Севере нет игр, есть только лед и смерть».

Сердце пропускает удар, и кажется, будто все тело замирает, скованное глухой обороной. Я не знаю, что ему сказать: цена за раскрытие нашей тайны слишком высока, и я не готов ее платить. Спустя мгновение я бросаю взгляд на своих товарищей в поисках подсказки или мудрости. Все трое офицеров подаются вперед, их глаза горят от любопытства — даже у Перси.

«Dominus», — медленно произносит Феликс, отвлекая внимание от меня. «Я знаю, как ваш брат оказался в Двенадцатом легионе, но никогда не слышал историю о том, как вы сами опустились на наши глубины». Напряжение в палатке на секунду возрастает, пока Гай изучает моего высокого друга нечитаемым взглядом. На мгновение кажется, что он вот-вот взорвется, но вместо этого фыркает и откидывается на спинку стула. Барьер сегодня действительно тоньше.

«Я был трибуном Третьей когорты Второго легиона», — говорит он, собравшись с мыслями. «В битве при Араузионе я приказал своим людям укрепить линию строя, которая рушилась и нуждалась в помощи. Меня за это наказали, потому что оказавшееся под ударом подразделение принадлежало к Двенадцатому легиону. Как выразился мой тогдашний легат, бойцы Второго никогда не должны умирать ради Двенадцатого».

Ужас расцветает в душе, пока я слушаю его историю. Но ужас не от самого рассказа, а от того, насколько мало он меня удивляет. Я собственными глазами видел, как проявляется классовая дискриминация между легионами. Представляются пьяные, хохочущие сенаторы, узнающие, что их сыновья погибли за преступников и отбросов. Гаю повезло, что он до сих пор жив. Неудивительно, что трибун приложил все усилия, чтобы преторианец, убивший нашего друга, понес наказание.

«Я приказал людям умирать, спасая других людей». В голосе Гая слышится жар, та самая семейная ярость, которая бурлит прямо под поверхностью. «Но по мнению тех, перед кем я держу ответ, они погибли ради животных. И за это преступление меня отправили жить среди них». Он разводит руки в стороны с легкой улыбкой. Потрескивание реликвии ignis остается единственным звуком в палатке, пока мы перевариваем его слова.

«Расскажи ему», — прерывает тишину Маркус, поворачиваясь ко мне. «Я ему доверяю».

«Я тоже», — тихо соглашается Феликс.

Глаза трибуна сужаются, когда он осознает, что я вовсе не их тайный господин, а один из равных. Я слегка улыбаюсь, кивая в ответ на понимание в его взгляде.

«Я говорил вам, что мы все учились в одной коллегии — это правда». Я начинаю нашу историю, но мысли путаются — просто не знаю, с чего начать. Мне никогда еще не приходилось говорить об этом вслух. «Когда приблизилась Сентенция, нам сказали, что это год засухи, и заставили соперничать со второй коллегией за то же самое количество Сердец».