Из чащи доносится раскатистый боевой клич, и из-за деревьев с ревом высыпает десяток норманнов, одетых в меха. Они рослые и бледные. И у мужчин, и у женщин длинные густые волосы заплетены в тугие косы. У них напрочь отсутствует та единообразная строгость, что отличает Железные легионы: одни сжимают длинные прямые мечи, другие потрясают топорами. Многие несут круглые деревянные щиты. С поясов свисают скальпы. Большинство из нападавших — молодые и темноволосые, что идет вразрез с мифом о поголовной светловолосости варваров.

На моих глазах одна из женщин замирает и подносит к губам небольшой рог. Она трубит в него, издавая пронзительный призыв, на который секунду спустя глубоким басовым рокотом отзывается фурия. Я резко оборачиваюсь, успевая заметить, как ледяной гигант пугающе резво ковыляет в нашу сторону, точно огромная гончая.

«Держать строй!» — выкрикивает Перси, возвращая мое внимание к надвигающейся схватке. Мгновение спустя раздается металлический лязг: в наши щиты ударяет целый град стрел. Руку покалывает от силы удара, но вражеский залп не пробивает нашу оборону. В их попытке проломить наши щиты нет чужой воли, а после тренировок против других electii отразить подобный урон для нас — дело несложное.

Я опускаю скутум настолько, чтобы заглянуть за его край, наблюдая, как приближаются нападающие. Сердце бешено колотится, и даже холодное спокойствие Железа не способно его унять. Первый норманн оказывается в пределах досягаемости, сжимая топор в одной руке и меч в другой. Он заносит топор для яростного, размашистого удара сверху вниз, в который вкладывает всю свою мощь. Мой щит гудит от столкновения, но подпитать его силой Сердца Кор оказывается совсем не трудно. Тело двигается на чистых инстинктах — эти движения намертво вбиты месяцами, проведенными в кузнице Агогии. Я встречаю его удар, сильным толчком отбрасывая противника назад. Разум словно оцепенел, наблюдая за этой внезапной вспышкой насилия. Однако тело действует само по себе — подобный стиль боя уже стал для меня чуть ли не второй натурой.

Но я тренировался против гладиусов, а не топоров, и тут меня ждет первый сюрприз. Лезвие его оружия скользит по верхней части моего щита, а затем зацепляется за верхний край, словно крюк, — знакомый прием. Меня охватывает кратковременная паника, когда налетчик дергает оружие на себя, вынуждая верхний край скутума опуститься и открыть верхнюю часть моего тела.

Сердце замирает, когда враг отводит меч назад, собираясь вонзить его мне в горло. Я мысленно тянусь через свой Символ, перетекая из щита прямо в его топор. Оружие норманна ощущается как-то неправильно, оно кажется глухим и подавленным по сравнению с моим легионным снаряжением. Возможно, их кузнецы не умеют очищать руду так же хорошо, как наши, но железа в нем вполне достаточно, чтобы я мог с ним работать. Я атакую гвозди, удерживающие обух на топорище, разрывая их силой своей воли.

Ослабляя их, я удваиваю усилия, поднимая щит. Раздается глухой треск: обух топора смещается, а затем срывается с топорища, освобождая мой щит, который тут же взмывает вверх, закрывая меня от вражеского лезвия. Острие длинного меча с такой силой втыкается в мой щит, что оставляет в нем вмятину Что ж, в ответ на эту уловку у меня есть собственный козырь.

Я заставляю железо вокруг его меча податься под натиском его же выпада, намертво зажимая оружие в складках и зазубринах моего скутума. Резким, яростным движением я буквально вырываю меч из его руки, отправляя тот вращаться в падении на обледенелую землю.

Глаза норманна округляются от шока, когда я кидаюсь вперед, совершая низкий, коварный выпад с вытянутым гладиусом. Он широко разевает рот, когда мой меч с хрустом вонзается в его плоть, и деревянная рукоять его обезглавленного топора выпадает из онемевших пальцев, присоединяясь к мечу на льду тундры.

Это оказывается так просто.

Я с силой ударяю его скутумом, отбрасывая с лезвия. Он делает несколько шатающихся шагов назад, прежде чем рухнуть на колени. Я неотрывно смотрю на него, полностью поглощенный этим зрелищем, несмотря на кипящий вокруг бой. Я еще никогда никого не убивал. Его рот беззвучно открывается и закрывается, точно у выброшенной на берег рыбы, пока из него не надувается и не лопается кровавый пузырь. Еще мгновение — и его глаза закатываются, а сам он валится на землю.

Медленно я отрываю взгляд от застывшего тела убитого мной человека и перевожу его на гладиус в правой руке. С лезвия стекает ярко-красная кровь, и через ментальную связь с мечом она кажется мне липкой. По спине пробегает испуганная дрожь, когда я осознаю, что физически чувствую часть того, что делает мой клинок.