«Да, Dominus».

«Я знаю Сирену. Ее победители в Сентенции всегда показывают отличные результаты», — говорит магистр остальным коллегам. Он поднимает большой палец, и остальные следуют его примеру.

Новобранец из Четвертого легиона становится первым, кто не получает единогласного одобрения совета. Двое сенаторов протестуют против Вознесения парня по имени Викторио, но, насколько я могу судить исключительно потому, что его отец — их политический соперник. Среди остальных советников раздается добродушное хихиканье, но, тем не менее, парень получает одобрение.

Чувствуя невероятное облегчение, я расправляю плечи и стою рядом с Маркусом и Феликсом в конце очереди, уже предвкушая месть Аттикусу и Бруту. Все это — просто формальность перед тем, что мне и так уже предначертано. Напротив, выражение лица Феликса становится только мрачнее. Я не совсем понимаю, почему.

Несмотря на растущую уверенность, я не могу не заметить, что некоторые члены совета умеют считать. По мере того, как ряды перед нами редеют, а кандидатов, ожидающих одобрения, остается все меньше, нарастает пристальное внимание к нашей троице в самом конце строя. Остается всего семь соискателей — два новобранца из Шестого, по одному из Седьмого и Восьмого соответственно. Мы трое, стоящие позади них, начинаем мозолить глаза, поскольку плотные ряды из Верхнего квадранта больше не скрывают нас.

Впрочем, это делает нас всего лишь объектом любопытства. Пускай себе любопытствуют — похоже, никому из них нет дела до того, кто именно станет Серебряным. Наверное, свору Золотой элиты ни капли не волнует горстка солдат, которые из кожи вон лезут, чтобы выбить ранг, стоящий ниже их собственного. Кое-кто из советников уже явно выказывает признаки опьянения: их лица багровеют, а речь становится невнятной. Слуги продолжают расторопно лавировать между рядами, спешно наполняя кубки.

Следующих четверых новобранцев без проблем принимают в Fidelis, хотя парням из Восьмого и Девятого легионов задают куда больше вопросов, чем остальным. Несколько сенаторов и магистров и вовсе воздерживаются от голосования — кажется, им просто наскучил этот фарс.

Наконец, мы с Маркусом и Феликсом остаемся единственными, кого еще не оценили. Пристальное внимание к нам нарастает: даже те советники, которые до этого ни на что не отвлекались, понимают, что мы трое — из одного из самых низших легионов. Кажется, даже пьяные замечают, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Мать Гая пристально смотрит на меня со своего места в первом ряду — теперь ей ничто не загораживает обзор. Она не пьяна: я ни разу не видел, чтобы она прикоснулась к кубку, стоящему по правую руку от нее. Новоиспеченные рекруты Fidelis буравят нас взглядами, полными неприкрытой ненависти. Атмосфера дня внезапно становится мрачной, словно солнце зашло за тучу. По телу пробегает озноб, никак не связанный с моей ментальной связью с Железом.

«Ну, это должно быть занятно», — громко замечает один сенатор другому, прихлебывая из золотого кубка.

«Кастор, Двенадцатый легион», — объявляет Перси. Мир вокруг меня искажается, когда я делаю шаг вперед, чтобы встать рядом с ним на помосте. Прежняя вежливая тишина, встречавшая других кандидатов, мгновенно рушится. Среди советников разражается буря протеста.

«Двенадцатый легион», — кричит один краснолицый сенатор, вскакивая с места. «Вы же не серьезно, центурион? О бойцах Fidelis из Нижнего квадранта и так практически никто не слышал, но сразу трое из Двенадцатого?»

«Кастор — Прим своей когорты…»

«Это все равно что быть Примом в стае обезьян!» — взрывается возмущением одна из магистров.

«Он — сильнейший среди Медных в этой группе новобранцев…»

«Он, наверное, даже читать не умеет!»

«Он — выпускник Сегестанской коллегии…» — продолжает Перси, не теряя самообладания от постоянных перебиваний.

«Сегеста? Захудалый городок, полный идиотов! Веллум не смог бы выбраться из бумажного мешка с помощью логики!»

Взгляд Плавтии встречается с моим, и ее жестокое палатинское лицо растягивается в улыбке. Неужели это ее рук дело? Я оглядываю взглядом протестующий совет, внезапно задаваясь вопросом: сколько из них возмущены искренне, а сколько просто играют свою роль.

В ее улыбке нет тепла, только острота орлиного клюва, вонзающегося в плоть жертвы. Что за мать строит такие козни против собственных сыновей? Позади нее, в верхнем ряду, лицо Гая становится темнее тучи — полная противоположность его родительнице. Он смотрит не на меня, а на нее, и на его лице читается едва сдерживаемое бешенство.

«Что с его Кор?» — раздается голос магистра с задних рядов. «Неужели Железные легионы всерьез предлагают вознести immundus до ранга Fidelis?»