Идея начинает пускать корни в глубине моего сознания, пока я размышляю о двух мечах в своих руках. В том, что меня больше не тянет вниз массивный щит, есть своя свобода. Просто нужно этим воспользоваться. Осторожно я тянусь волей к гладиусу в правой руке, приказывая ему измениться.

Он делает это неохотно, сопротивляясь моим приказам всем своим существом. Когда его ковали кузнецы, то вкладывали в него цель — указание — с каждым ударом своих молотов. Он прямой. Он крепкий. А теперь я прошу его предать один из этих принципов. Я стискиваю зубы, деля свое внимание между тем, чтобы соответствовать темпу Маркуса, и тем, чтобы заставить меч измениться.

Лязг. Лязг. Лязг. На поле стоит тишина, если не считать звона нашего оружия, сталкивающегося друг с другом. Проходит несколько долгих секунд, прежде чем металл наконец поддается. Острие правого гладиуса начинает медленно закручиваться, формируя подобие крюка. Пот обильно стекает по шее, а Сердце, кажется, черпает последние крупицы эссенции из медных вен. Лучше бы этому трюку сработать, иначе все окажется напрасно.

Убедившись, что модификация достигла нужного уровня, я меняю схему атаки, бросаясь вперед и выставляя правый клинок под углом к глазам Маркуса. Друг вскидывает щит, и я, пользуясь набранной скоростью, направляю меч вверх, над краем его скутума.

Как только гладиус преодолевает верхний край, я выворачиваю запястье и резко тяну его вниз, зацепляя крюком за край щита. Затем дергаю изо всех сил, вынуждая его опустить руку и оставить грудь незащищенной. Используя этот рычаг, я устремляюсь вперед, вонзая левый клинок в созданную мною брешь.

Кончик моего затупленного меча с силой врезается другу в грудь, и Маркус, пошатнувшись, отступает назад, а затем опускается на колени с потрясенным выражением лица. На арене царит тишина, пока он оседает на землю, и я остаюсь последним, кто остался на ногах.

Я победил.

Глава 32

Начинает нарастать рев: легионеры, наблюдавшие за происходящим, приходят в себя после шока и громко выражают свое одобрение или разочарование. По всему полю «погибшие» новобранцы начинают возвращаться к жизни, поднимаясь с земли и отряхиваясь. Маркус смеется, лежа у моих ног, и я, словно в оцепенении, протягиваю руку, чтобы помочь ему встать. Вместе мы начинаем уходить с поля.

«Клянусь, ты — потомок Меркурия», — говорит он с усмешкой. В его глазах нет и следа гнева, когда он хлопает меня по плечу. «Как еще ты можешь быть таким хитрым? Как ты это сделал?»

«Я просто заставил его изогнуться», — я пожимаю плечами, внезапно почувствовав себя неловко от такого внимания. Во время нашей схватки это казалось единственным логичным решением, но пристальные взгляды других новобранцев говорят об обратном.

«Просто заставил его изогнуться», — повторяет Маркус то ли с благоговением, то ли с насмешкой. «Вот и все. Почему я сам об этом не додумался? Феликс! Он только что заставил меч изогнуться!»

«Я видел». Высокий друг присоединяется к нам, слегка нахмурившись и пристально глядя на меня. «Можно посмотреть?» — он указывает на гладиус в моей правой руке, все еще изогнутый крюком. Безмолвно я передаю ему меч, наблюдая, как его глаза сужаются, когда он прощупывает клинок своей волей.

«А вот и он!» — кричу я, узнавая худощавую фигуру Мацера, который поднимается на ноги, морщась от какого-то синяка, скрытого под туникой. «Спасибо, что спас меня, друг мой». Я кладу руку ему на плечо и слегка сжимаю его.

«Не за что, Дом…»

«Нет!» — отрезаю я, перебивая его и снова похлопывая по плечу. «Я сказал «друг». Улыбка, которая начинает расцветать в уголках его рта, ослепительна и почему-то доставляет больше радости, чем сама победа.

«Это меньшее, что я мог сделать после того, как ты… ну, ты знаешь».

«На мой взгляд, теперь мы квиты». Его глаза расширяются от удивления. К такой концепции он не привык. Мальчишка с воровскими клеймами на руках вырос в мире, где никто друг о друге не заботится и не прощает долгов. Но сегодня он свободен. Мы оставляем ошеломленного парня стоять на песке, продолжая идти.

«Удивительно», — мгновение спустя бормочет Феликс. Не уверен, говорит ли он об изогнутом мече или о Мацере.

«Что?» — резко спрашиваю я, чувствуя, как румянец смущения поднимается к щекам. Мне не хватает охлаждающего присутствия Символа Железа, но я не тянусь к нему, как бы это ни было заманчиво. Над полем мгновенно опускается тишина, волной докатываясь до нас.

«Позже», — обещает Феликс, возвращая мне меч, когда в поле зрения появляется трибун Гай. Красный плащ, символизирующий его должность, развевается за спиной, пока он приближается. Выражение лица суровое, впрочем, как и всегда. И все же что-то в его глазах подсказывает мне, что он недоволен. Мне придется за многое ответить: от тактики до уничтожения нескольких единиц легионного снаряжения.