Рутина поглощает нас всех. Каждый день настолько похож на предыдущий, что они сливаются воедино. Не могу даже догадаться, сколько недель нас закаляют в кузницах Агогии. Парни из Сегесты выкладываются на полную, изо всех сил стараясь не отставать от Маркуса, Феликса и меня.

Каждый вечер мы собираемся за сараем, чтобы показать им, чему нас научил Перси. Возможно, они не смогут Вознестись, но все жаждут раскрыть максимальный потенциал своих Corda. Не знаю, запрещено ли нам это, но мы делаем это в любом случае. Уверен, что Гай знает, и столь же уверен, что пока он ничего не скажет. С чего ему возмущаться, если его солдаты становятся сильнее?

«Кажется, я пропустил свой день имени», — замечает Маркус в никуда в одну из ночей, когда мы уносим гладиусы и скутумы обратно в сарай. Я замираю от шока, пытаясь сообразить, какой сегодня день.

Сентенция произошла в Octobris, восьмом месяце. Здесь, в пустыне, по ночам становится холодно, но здешние времена года совсем не похожи на те, что были дома.

«Кости Сатурна! Уже Maius?» — с ужасом спрашиваю я. Неужели уже прошло четыре месяца с тех пор, как убили наших родителей? Это кажется невозможным, и все же сомневаться не приходится. Изменения, произошедшие в моем теле и разуме, не могли случиться за одну ночь.

«Я слышал, как некоторые декурионы говорили об этой дате», — Маркус, пожимая плечами, шагает впереди меня. Выражение его лица трудно разглядеть, кожа сливается с темнотой ночи. Но в голосе слышится бравада, едва ли настоящая. И это объяснимо. Какой человек станет жаловаться на забытый день рождения после всего, что пришлось пережить? Сердце сжимается от тоски по тем мальчишкам, которыми мы когда-то были.

Меня затапливает ненависть к себе, приступая на лице жгучим румянцем. Еще одна вещь, которую моя жадность отняла у друзей. Даже если бы Маркус вступил в легионы, как и планировал, едва ли в преторианской гвардии забывают отмечать день именин.

«С днем имени, Маркус», — бормочу я, и в моем голосе проскальзывает саможаление. Кажется, я никогда не избавлюсь от этого чувства вины. Каждый день я вижу что-то, что было искажено или отнятых у моих друзей. Я буду нести это бремя с собой, куда бы ни пошел.

«Перестань уже так делать!» — резко бросает он, разворачиваясь и свирепо глядя на меня. Мне не составляет труда разобрать выражение его лица даже в темноте.

«Перестать что делать?» — я неосознанно делаю шаг назад, пораженный его внезапной агрессией. В последнее время мы в более-менее хороших отношениях — не совсем таких, как до Сентенции, но какая-то часть меня смела надеяться, что я прощен. Сейчас же это кажется ложной надеждой.

«Сваливать всю вину на себя».

«Но… но так и есть».

Маркус скрещивает руки на груди и сердито смотрит на меня сверху вниз. «И с чего ты это взял?»

«Votum… все. Это я не смог добыть Кор. Из-за меня напала та тварь в волчьих доспехах. Из-за меня наши семьи…» Мой голос замирает, я не могу закончить фразу.

«Думаешь, их убили из-за вотума?» Голос Маркуса опасно спокоен. Мы дразним его, будто он самый глупый из нас, но это несправедливо. Он невероятно умен — просто редко выпадает шанс это продемонстрировать. Острый клинок его разума буквально срезает меня, пока он выстраивает свою аргументацию.

«Ну… да. Феликс сказал…»

«Votum, который ты принес совершенно один, без чьего-либо участия», — перебивает он, не давая мне объяснить дальше.

«Конечно, мы все четверо принесли…»

«О, мы все четверо принесли его. Но это ведь была твоя идея, да?» Я знаю, что он хочет от меня услышать. Что Валентина подтолкнула нас к этому. Что если кто и виноват в том, что мы оказались на этом пути, так это она. Но ведь это не единственное, что пошло не так.

«Я единственный, кто не получил свой Кор. Я тот, кто нарушил клятву».

«Неправда», — рычит он, сердито тыча в меня пальцем. «Мы обретаем наши Сердца вместе или никак» — именно так звучала клятва. И если бы ты хоть на мгновение перестал жалеть себя, то бы вспомнил, что, хотя ты и не получил Кор во время Сентенции, остальные из нас были готовы принять свои».

«Э-э…», — пытаюсь вставить я, пока мои мысли идут кругом.

«Волк не появлялся до тех пор, пока Феликс не встал на колени перед Цензором, собираясь получить свое. Вот в какой момент votum был нарушен. Если бы все мы трое отказались принимать свои Сердца, он остался бы нерушимым».

Я долго молчу, ошеломленный тем, что со мной говорят в подобном тоне.

«У тебя нет монополии на нашу боль. И ты не имеешь права брать на себя всю ответственность. Мы вчетвером — Валентина, Феликс, ты и я. Мы это сделали. Мы играли с тем, с чем не следовало, и теперь платим за это». Грудь Маркуса тяжело вздымается, он полон едва сдерживаемой ярости.

«Я не понимал…» — удается мне выдавить из себя спустя мгновение. «Я думал, что именно поэтому ты злился на меня».