— В Вельну, — подтвердила Илария. — Тобиас, он уехал на ночь глядя, чтобы быть в Вельне до темноты. Значит, он там ночевал. Значит, его там кто-то видел. Вельна — четыре тысячи душ и три постоялых двора.

Я послал Пима.

Пим вернулся на другой день с ответом: Э. Веккель ночевал у Кернелей.

Не на постоялом дворе. В ростовщическом доме Кернель, где я год назад просил перекредитования и где мне отказали.

* * *

Я сидел с этим сведением полдня.

Потом достал третий образец почерка — не человеческий, а тот, что лежал у меня с прошлой осени.

Расписку конторщика дома Кернель, выданную мне в подтверждение того, что моё долговое обязательство уступлено консорциуму «Солнечный Кряж».

Промежутки между словами были ровные.

Все до одного, до полбуквы.

— Ксаверий, посмотри на промежутки.

Вижу их прекрасно.

— Ксаверий, это ведь ничего не значит. Ты сам сказал: так пишут все, кого учили переписывать набело. В конторе Кернель таких писцов десяток.

Я это и говорю, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, ты сейчас держишь в руках не улику. Ты держишь в руках направление.

* * *

Ответ Веккеля на моё письмо про Кернелей пришёл через двенадцать дней и был предельно короток.

«Барон.

Я ночевал у Кернелей потому, что дом Кернель второй год ведёт расчёты службы по вельненскому округу. Это единственная контора в четырёх уездах, имеющая право на казённые платежи.

Ваш вопрос был уместен. Ответ вас, вероятно, разочарует.

Э. Веккель».

Я разочаровался.

А Кеша — нет.

Реннел, он ответил не на тот вопрос, который ты задал.

— Я спросил, почему он там ночевал.

Ты спросил, почему начальник отдела внештатных переходов ночует в ростовщическом доме, — уточнил дракон. — А он ответил, почему служба ведёт там расчёты. Это разные вещи, и он это знает.

— Ксаверий, ты придираешься.

Возможно, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — И всё же запиши: дом Кернель второй год ведёт казённые платежи по округу. Реннел, это значит, что через контору Кернель проходят деньги службы. Все.

Я записал.

И приписал ниже вопрос, ответа на который у меня не было ещё год:

«Кто в конторе Кернель видит, куда служба тратит деньги?»

* * *

А затем у меня произошла интересная встреча с Хольтом, которого в урочище не было довольно долго.

Я показал ему строку, где было написано про "не мой".

Он прочёл и очень долго молчал.

— Помню эту запись.

— Что вы имели в виду под «не мой»?

Старик поставил кружку с чаем на стол и тяжело вздохнул.

— Барон, я тогда третий год служил, — заговорил он. — Мне выдали лист на промер и в нём было четырнадцать камней по всему королевству. Не по Реннельскому — по всему. Мои камни. Я их обходил по кругу два раза в год.

— И восьмой в него не входил.

— Восьмой был не мой. Он в моём листе не значился, потому что он был живой, а я смотритель внештатных. Живыми занимался другой отдел.

— Тогда зачем вы пришли?

— Потому что он погас. Двенадцатого ноября. А я узнал об этом четырнадцатого, в Кальцах, за двести вёрст.

Я несколько секунд переваривал услышанные мною слова.

— А как вы узнали за двести вёрст?

— Мне об этом сказали.

— Кто вам сказал?

— Этого я не знаю, — ответил Хольт. — Барон, я был на постоялом дворе в Кальцах, ждал попутной телеги. Ко мне подошёл человек и сказал: восьмой камень Реннельского перекрёстка погас позавчера, вам это наверное, интересно. И ушёл.

— И вы его не запомнили?

— Лет тридцати, в тёмном, — доложил старик. — В тёмном. Без знаков. Барон, я тридцать лет об этом думаю и вот что вам скажу: я его тогда не запомнил как следует, потому что мне и в голову не пришло, что это важно.

Я сидел и складывал.

— Йорген, а в семьдесят первом, в столице, среди тех троих...

— Писарь, — договорил за меня Хольт. — Молодой, лет двадцати пяти, который единственный на меня посмотрел.

— Это мог быть один и тот же человек?

Старик очень долго молчал.

— Мог быть. Барон, я не скажу «да». Прошло тридцать лет, и человек в тёмном без знаков — это в столице каждый третий. Но, вообще мог.

* * *

Мавра всё это время стояла у печи и вмешалась только раз.

— Йорген, я тебя спрошу.

Он повернул голову.

— Ты в шестьдесят девятом был тут, — определила Мавра. — На прогалине. В трёх верстах от дома.

— Был на прогалине, всё верно.

— И к дому не зашёл.

Он молчал.

— Я не в укор, — обронила Мавра, не поворачиваясь. — Я к тому, что если б ты зашёл, я бы тебя не пустила. Я тогда ещё не отошла. Так что правильно, что не зашёл.

Она помешала что-то в печи.

— А в семьдесят первом?

— В семьдесят первом я был в столице, — отозвался Йорген Хольт.

— А в семьдесят третьем?

Старик поднял голову.