* * *

Потом я проверил второе: видно ли.

Оказалось, что видно ещё лучше, чем слышно, и вот это меня добило окончательно.

Кухонное окно у нас низкое — оно было прорублено, судя по всему, ещё в старом доме, до перестройки, и подоконник приходится взрослому человеку по грудь. Занавеска, которую Мавра вешала на зиму, была ситцевая, светлая и просвечивала насквозь при свече.

Стоящий снаружи в темноте видел всех сидящих за столом.

Сидящие за столом не видели ничего.

— Бернат, сколько будет забить это окно?

— Барон, оно вам нужно, — не согласился он. — Там свет.

— Тогда что делать?

Он подумал.

— Ставень, — определил Бернат. — Изнутри. Доска и два крюка, полдня работы. Вечером закрыли — и всё.

— А как быть днём?

— А днём вам скрывать нечего, — уточнил он. — Днём тут кухарка и я.

Ставень он поставил на другой день, и Мавра его первые две недели забывала закрывать, а потом привыкла.

И вот этот ставень, поставленный весной, оказался единственным изменением в хозяйстве, о котором я до сих пор жалею.

Не потому, что зря.

Потому что с того дня у нас в доме появилось место, которое надо запирать.

* * *

Обход вокруг дома дал результат сразу, и это было унизительно.

Под окном кухни, с наружной стороны, между стеной и кустом сирени, земля была утоптана.

Не за один раз. Плотно, слоями, как утаптывают за месяцы.

Гуш присел над этим пятачком и просидел минут десять.

— Кто тут стоял? — потребовал я.

— Не скажу вам. Тут ходили все. Тут дорожка к дровяному сараю в двух шагах.

— То есть это может быть просто тропа.

— Это и есть тропа. Только вот сюда, к самой стене, тропа не идёт. А утоптано.

Он показал ладонью.

— Стояли лицом к окну. Носками к стене. Пятками наружу.

* * *

Я стоял под собственным окном и очень отчётливо понимал одну вещь.

Что я полтора года считал усадьбу закрытым местом.

У меня был реестр проходящих через камень. У меня был хозяйственный журнал с посетителями. У меня был карантинный двор по уставу и ограда в двести двадцать столбов, законченная в апреле.

И у меня никогда не было учёта того, кто ходит по моей земле.

Полторы тысячи десятин. Четверо работников. Ограда, которая идёт по периметру и в которой пять калиток, потому что иначе людям пришлось бы обходить версту.

— Ксаверий, ты понимаешь, что выходит.

Я знаю, что ты сейчас скажешь.

— Тогда скажи это за меня.

Что твоё Урочище — проходной двор, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — И это правда, и так было все двести лет, и ни один Реннел этого не замечал, потому что до тебя тут не было ничего, что стоило бы красть.

* * *

Дальше я поступил, как поступает человек, у которого кончились догадки.

Я пошёл читать.

Двое суток я сидел в кабинете с Кешиной подшивкой — той самой, «Записи о состоянии камней», которую Гортензия вытянула из-под шкафа в декабре.

Сорок лет, по строке в год.

В первый раз я читал её ради того, что искал: почему одни камни остывали за одиннадцать суток, а другие за сто девять.

Теперь я читал ради того, чего не искал.

* * *

И нашёл на второй день, в записи за шестьдесят девятый год.

Она была короткая.

«Восьмой. Остыл двенадцатого ноября за одни сутки. Якорь жив (кисейниц две, пара). Причины не вижу. Приходил Х., смотрел, ушёл. Сказал: не мой».

Я перечитал трижды.

— Ксаверий, подойди сюда.

Что там у тебя.

— «Приходил Х., смотрел, ушёл. Сказал: не мой». Кто такой этот Х.?

Дракон долго молчал.

Хольт, — отозвался он наконец. — Реннел, я записывал сокращённо, потому что ленился, и это, как выяснилось, была не единственная моя ошибка за сорок лет.

— То есть Хольт приходил к остывшему камню в шестьдесят девятом.

Приходил.

— И сказал «не мой».

Сказал, — подтвердил Кеша. — И я это записал и не спросил, что он имеет в виду. Реннел, я тогда не знал, что он в службе. Он ушёл из Урочища в шестьдесят шестом, а в шестьдесят девятом явился на прогалину как ни в чём не бывало, посмотрел на камень и ушёл. Я решил, что он приходил проститься с местом.

* * *

Веккелю я написал в тот же день и составлял письмо четыре часа.

Трудность была в том, что писать приходилось человеку, который сам попросил ничего не сообщать в службу, и всякая бумага, которую он получит, ляжет ему на стол как начальнику отдела.

Выход придумала Илария, и придумала она его мгновенно.

— Пишите не в службу. Пишите ему домой.

— Илария, я не знаю его адреса.

— Знаете, — не согласилась она. — Вы же записывали посетителя в хозяйственный журнал. Что вы там написали?

Я вспомнил.

«Двенадцатое мая, около полудня, прибыл посетитель. Э. Веккель, Королевская портальная служба. Убыл в тот же день в Вельну».

— В Вельну, — повторил я.